ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Девицы в платьях.

Года три тому назад, на открытии одной выставки, я встретил некоего художника, из тех, которые называются: «наш молодой, но талантливый». Он был одет в белый костюм с широкими, пальца в два, розовыми полосами. Материя вроде той, которой обивают матрацы. В петлице — огромный лиловый хризантем. На изумление мое он ответил: Ничего, братец, не поделаешь: утоншаюсь! Он был явлением исключительным. Он открывал новую эру. Теперь, придя на «вторник» в Литературно-художественный кружок, или в Художественный театр, или на лекцию Андрея Белого, на картинную выставку, — вы поражаетесь обилием дам и девиц, одетых и причесанных «в стиле». Какой это стиль — тайна, открытая только дешевым портнихам и конфетным художникам. Но существенные его признаки можно проследить. Необходимое условие: все линии вытянуты вертикально (корсеты именно этому обстоятельству, а не гигиене обязаны своим упразднением). Обхлестнутость боков — обязательна. Прямой пробор — тоже, но золотая тесемочка в волосах — по желанию. Платье — предпочтительно из Манчестера. Без отделки. Просто, гладко и плоско. Очень хорошо, впрочем, иметь чрезвычайной длины цепь с зеркальцем или (для дам!) лорнеткой. Цепь обязательно свешивается «непринужденно». Пробор вскорости растрепывается. Тогда — вихры и букольки, устремленные вниз. Такова внешность. Попробуйте поговорить. Сразу вас огорошат: — Как вы думаете, лесбос и уранизм — одно и то же? Но два лика, да? — Гм. право, я не знаю. почему это вас так интересует? — Я никогда не отвечаю на вопросы: зачем и почему! Умолкаете. Девять десятых «декадентских» барышень учатся на драматических курсах, говорят о новом театре и приходятся сродни художественному. — Искусство есть ритм и пластика! Ах, искусству присущи и ритм и пластика, но после такого афоризма хочется брякнуть: — Наплевать мне на всякое искусство! Девица возмущается: — Но вы пишете стихи. — Мне кушать хочется. Презрительно отвертывается и бормочет: — Поступал бы в дворники. Но поговорить ей хочется до головокружения, и она восклицает (непременно афоризм непременно ни с того ни с сего): — Андрей Белый подарил нас (вы кусаете себе ногти) солнечностью в лазурности, а Бальмонт (произносится: Бальмонт) — пьяной росистостью. О, кованность брюсовского стиха, о, колдовство Сологуба, о, маска Блока! Боже мой! Если вам дороги Брюсов, и Белый, и Блок, — вы обязаны ответить. — Белый — ломака, Бальмонт — эротоман, Брюсов — бездарность, умеющая писать только о бледных ногах. Девица исчезает и уже пальцем указывает на вас новому спутнику. На лике — презрительный ужас. Следующая, лет семнадцати, лепечет о каких-то тайных утехах и порывается тут же прочесть вам цикл своих стихов: «Орхидейность». Начинается так:

Ты голая совсем ко мне пришла! Я упою тебя любовью жгучей, страстной, знойной, смелой, О, ты, наверное, моя безумная мечта, Ты ко мне прильнешь ли дивным телом?!

Или еще хуже. Вы воспламеняетесь (не стихами) и взвизгиваете: — «Заголимтесь», Софья Сидоровна! Но она благоговейно поправляет: — «Обнажимтесь». Вы извиняетесь, говорите, что цитировали Достоевского. На это девица наставительно заявляет: — Федора Михайловича надо преодолеть!. Если вы затронете щекотливый вопрос и спросите, зачем она вырядилась, то услышите в ответ: — Тело ищет свободы. Следовало бы ходить голыми, но историческое христианство бросило нас в аскетическое уродство. Боже мой! Оказывается, она преодолевает христианство! Вы шепчете: «Ах, паскудница!» — и бежите домой. Мысли ваши невеселы. Вот они, эти барышни и соответственные кавалеры, устраивают разные вечера с мерцаниями, настроениями, мелодекламациями и пластиками. Они шлепают дома босиком в честь Дункан, боятся темных комнат ради Блока, говорят парадоксы (собственные и глупые) во имя Андрея Белого, и уж не знаю, что делают во имя бальмонтовского «Зачарованного грота». — Милые мамаши, добрейшие папаши, почтеннейшие супруги! вам, конечно, наплевать на все «идеи», вы занятые люди, но ради доброты своей, как некий акт благотворительности, закажите своим дочкам и женам платья у Ильиной или у Vindeux, да побанальнее, да пошикарнее, да не давайте им читать ничего, появившегося после 1894 года! Ведь даже Скиталец им вреден. Восприняв яд современности, нарядившись обсосанными тянучками, они читают Бальмонта, преодолевают Достоевского, говорят афоризмы, портят себе волосы, вздыхают над Блоком, оплевывают все, что кому-то дорого, и создают новую, страшную толпу восторженных поклонниц «декадентства». То, что написано в последние годы, поверьте, не имеет никакого отношения к тому, что говорят «новые дамы». По новой канве расшивают они свой извечный узор исторической пошлости, — и как оскорбительно это для тех, кто эту канву пережил и выстрадал. Поймите: за «новыми» дамами нагрянут «новые» адвокаты, потом «новые» инженеры, «новые» коннозаводчики, — и в писательскую душу обильно полетят восторженные, поклоннические плевки!

1908