В величии отказано

В величии отказано

Чехов в разговоре с Иваном Буниным: «Ну, какой же Леонид Андреев – писатель? Это просто помощник присяжного поверенного, из тех, которые ужасно любят красиво говорить». А потом о декадентах: «Никаких декадентов нет и не было. Откуда вы их взяли? Жулики они, а не декаденты. Вы им не верьте. И, ноги у них вовсе не «бледные», а такие же как у всех – волосатые… Они здоровеннейшие мужики, их бы в арестантские роты отдать».

Но и сам Иван Алексеевич был красноречив, когда писал о собратьях по перу: «Все читаю Фета – море пошлого, слабого, одно и то же… Среди наиболее мерзких богохульников был Бабель; чахоточная и совсем недаром писавшая от мужского имени Гиппиус, Цветаева с ее не прекращавшимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах, кончившая свою жизнь петлей после возвращения в советскую Россию; буйнейший пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство; одержимый манией величия морфинист и садистический эротоман Брюсов; запойный трагик Андреев… Про обезьяньи неистовства Белого и говорить нечего, про несчастного Блока – тоже: дед, по отцу умер в психиатрической больнице, отец «со странностями на грани душевной болезни», мать «неоднократно лечилась в больнице для душевнобольных».

А в начале 20-х годов Бунин зло реагировал на успех Художественного театра на гастролях в Германии, записав в дневнике, что воспевший погибшую красоту «вишневых садов» Чехов, имел весьма малое представление о дворянах‑помещиках, о дворянских усадьбах, об их садах, но, не смотря на это, спустя много лет, его пьеса продолжает «чуть не всех поголовно пленять мнимой красотой своего «вишневого сада». «В Берлине опять неистовство перед «Художественным Театром». И началось это неистовство еще в прошлом столетии. Вся Россия провалилась с тех пор в тартарары – нам и горюшка мало, мы все те же восторженные кретины, все те же бешеные ценители искусства. А и театр‑то, в сущности, с большой дозой пошлости, каким он и всегда был. И опять «На дне» и «Вишневый сад». И никому‑то даже и в голову не приходит, что этот «Сад» самое плохое произведение Чехова, олеография, а «На дне» – верх стоеросовой примитивности, произведение семинариста или самоучки, и что вообще играть теперь Горького, если бы даже был и семи пядей во лбу, верх бесстыдства. Ну, актеры уж известная сволочь в политическом смысле. А как не стыдно публике?».

Восхищался дворянин Бунин только Львом Толстым и высоко ценил рассказы Чехова. В августе 1941 года, на третьем месяце Великой отечественной войны, он прочитал вторую книгу «Тихого Дона» и записал: «Все-таки он хам, плебей. И опять я испытал возврат ненависти к большевизму».