Торг уместен

Случалось, Павел Михайлович торговался, и торговался отчаянно.

К примеру, за картину «Княжна Тараканова», которая ему сразу понравилась, он был готов заплатить 3 тысячи.

Константин Флавицкий хотел получить пять и не отступался. После смерти художника Третьяков вел переговоры с братом покойного — цена выросла до анекдотических 18 тысяч.

В конце концов, брат Флавицкого отдал полотно за 4300 рублей, оставив за собой право печатать с картины фотографии, гравюры и литографии. В другой раз Третьяков — без торговли — заплатил 90 тысяч Василию Верещагину за серию картин, написанных после Туркестанского похода и путешествий по Средней Азии. Может сложиться впечатление, что назначая цену, которую он готов заплатить, Третьяков действовал интуитивно.

Это не вполне так.

Его не интересовали текущая рыночная стоимость и потенциальные прибыли — ведь он практически с самого начала собирался передать коллекцию в муниципальную собственность. Он был согласен платить ту цену, которая не навредила бы делу. Делу, которое он, не без оснований, считал общим. С 1869 года Третьяков начал заказывать портреты знаменитостей, заботясь не только о художественной, но и об исторической ценности коллекции.

Дело это требовало большой деликатности и недюжинных организаторских способностей.

Уговорить позировать Чайковского, не умевшего усидеть нескольких минут перед объективом фотоаппарата.

Найти художника, который быстро и «без мучений» напишет портрет Достоевского.

Убедить скромного Гончарова, что он достоин не менее Толстого.

Склонить Крамского написать Тургенева, после того, как это не вполне удалось самому Репину. Бывало, Третьяков разведывал, не гостит ли сейчас кто-нибудь из художников неподалеку от какой культурной иконы тех лет. И сводил портретиста с моделью где-нибудь в Европе — а ведь в те годы не было мобильной связи и соцсетей. Его деятельность простиралась далеко за границы забот рядового коллекционера. Он не столько старался сохранить для потомков историю русской живописи, сколько ее создавал.

Чистыми руками

Отношения Третьякова с художниками складывались по-разному.

С одними — как, например, с Аполлинарием Горавским, Василием Перовым или Александром Риццони — он дружил всю жизнь.

С другими — как с Репиным или Крамским — сближался постепенно.

С третьими — как с безусловно талантливым, но крайне непростым в быту Верещагиным — держал дистанцию.

Трения, размолвки были в его деле неизбежны.

Впрочем, Третьяков редко полагался исключительно на свой вкус и почти никогда не руководствовался личными симпатиями. Он неоднократно покупал работы, которые лично ему не нравились. Что касается его репутации, она сделалась непререкаемой.

С некоторых пор искушенная публика не сомневалась: если на картине висит табличка «куплена П. М. Третьяковым», можно не беспокоиться — картина в чистых и надежных руках. Павел Третьяков жил размеренной и спокойной жизнью.

Он был человеком традиции или, если хотите, привычки.

Вставал ровно в шесть. Пил кофе.

Каждое утро, прежде чем отправиться в контору, заходил в галерею — хотя бы полчаса побыть среди картин.

Ровно в 12 завтракал. Ровно в шесть ужинал.

Всю свою жизнь он носил двубортный сюртук с белым галстуком-бантом (делая исключения для фрака по особо торжественным случаям).

Складывалось ощущение, что всю жизнь он проходил в одном и том же драповом пальто и одной фетровой шляпе.

Даже домашние не представляли, сколько таких пальто и шляп пришлось заказать портным. К роскоши Павел Михайлович был равнодушен. По меркам людей его достатка, это был едва ли спартанский образ жизни. Верно, отчасти Третьяков начал собирать картины русских художников, потому что не был уверен в своих силах.

Однако была и другая, куда более веская причина.

Практически с позднего младенчества он исповедовал принцип: «наживать для того, чтобы нажитое от общества вернулось бы также обществу».

Однажды, когда Павел Михайлович был заграницей, жена (Третьяков был женат на Вере Мамонтовой — двоюродной сестре небезызвестного Саввы Мамонтова) отпустила дочь Любовь погостить к тетке в Париж.

Раздосадованный Третьяков писал:

«Что за блажь! Переписываться со мной нечего было, потому что… я не согласился бы… как только попадут в Париж, то непременно делаются покупки, которые меня постоянно раздражают. Говорят, что лучше и дешевле, а я говорю — платите за худшую вещь дороже да дома».

Другой дочери — Александре — он как-то писал:

«Мне, например, ужасно не понравилось у вас желание иметь американский инструмент, хотя я не жалел расходов на вашу обмеблировку и не буду жалеть, если у вас что-нибудь недоделано; можно желать иностранную вещь совсем у нас не производимую, но когда сотни тысяч богатых людей ездят в русских экипажах, и когда даже такие виртуозы как Рубинштейн играют на русских инструментах, то одинаково неразумно иметь, как парижские кареты, так и американские инструменты». Павел Третьяков был несгибаемым патриотом.

Кроме того, он искренне верил, что русское изобразительное искусство, как минимум, способно на равных конкурировать с западноевропейским. И заражал этой верой других.

В 1872-м братья Третьяковы приняли решение о постройке галереи — основой для нее стал старый дом в Толмачах, купленный еще в 51-м.

По мере пополнения коллекции дом перекраивался, обрастая все новыми залами.

Перестройка продолжалась добрые 20 лет.

В 92-м, вскоре после смерти брата, Павел Третьяков написал в Московскую городскую Думу заявление о передаче городу своей галереи.

Для него этот вопрос был решен десятки лет назад.

Третьяков не боялся расстаться со своим детищем, но его страшило то, что должно было за этим последовать.

Человек непафосный и скромный, он чувствовал себя неловко, оказываясь в центре внимания. Опасения не были напрасными: столь щедрый жест не мог остаться незамеченным.

Почести, благодарности, поздравительные адреса обрушились на него лавиной.

В грохоте фанфар по случаю драгоценного подарка, понятным образом, потерялись десятки других добрых дел Третьякова.

Всю свою жизнь, оставаясь в тени, а иногда и вовсе анонимно он жертвовал на самые разнообразные предприятия.

Учреждал стипендии. Финансировал училище глухонемых. Состоял в дюжине попечительских советов.

Учредил приют для семей покойных русских художников.

Не говоря уж о «дневной работе» — отцовском бизнесе, который он вместе с братом превратил в крупное производство — Новокостромскую льняную мануфактуру, обеспечившую рабочими местами тысячи человек. Третьяков спасался от почестей, как умел.

Разругался с критиком Стасовым, написавшим восторженную статью о передаче городу галереи.

Не пришел на помпезный съезд Московского общества любителей художеств, практически устроенный в его честь.

Он тяжело переживал смерть брата Сергея, с которым был очень близок, все чаще жаловался на усталость и пошатнувшееся здоровье. В 1896 году Павел Третьяков написал еще одно — на этот раз последнее завещание. Через два года его не стало. «Как тихо, бесшумно, без всякой рекламы, без назойливых репортерских сообщений, созидалась Третьяковская галерея, пока не выросла до степени художественного события, государственной заслуги», — писали 5 декабря 1898 года в московских газетах.

Хотя уже современники понимали, что Третьяков оставил после себя нечто неизмеримо большее, чем «художественное событие». Многим пользу. Всем удовольствие.

несколько суперхитов Третьяковской галереи, купленных лично Павлом Третьяковым:

Василий Суриков. Боярыня Морозова. 1887.

Иван Иванович Шишкин. Утро в сосновом лесу 1889

Василий Васильевич Верещагин. Апофеоз войны 1871

Василий Перов. Тройка (Ученики мастеровые везут воду). 1866

Автор: Андрей Зимоглядов