Суженая Нестерова

Лето 1883 года принесло одну из важнейших встреч в его судьбе, с которой для него началась новая эпоха в жизни и искусстве. В родной Уфе Михаил Васильевич познакомился с милой девушкой – Марией Ивановной Мартыновской.

«Смотря на нее, – писал он о первой встрече много десятилетий спустя, – мне казалось, что я давно-давно, еще, быть может, до рождения, ее знал, видел. Такое близкое, милое что-то было в ней. Лицо цветущее, румяное, загорелое, глаза небольшие, карие, не то насмешливые, не то шаловливые, нос небольшой, губы полные, но около них складка какая-то скорбная даже тогда, когда лицо очень оживлено улыбкой особенно наивной, доверчиво-простодушной. Голос приятный, очень женственный, особого какого-то тембра, колорита… Какое милое, неотразимое лицо, говорил я себе, не имея сил отойти от незнакомки. Проходил, следя за ними, час-другой, пока они неожиданно куда-то скрылись и я остался один, с каким-то тревожным чувством».

До этой встречи в рисунках, эскизах, этюдах и картинах Нестерова женский образ никогда не появлялся. Теперь он будет возникать постоянно.

Ольга Михайловна Шретер (урожденная Нестерова), дочь живописца, писала о своем отце и матери: «Изображал ее часто по моде того времени с тонкой талией, в шляпе корзиночкой. В одном из писем он пишет, что, по словам его родных, «она приворожила его». Но чем? Красоты в обычном, трафаретном смысле в ней не было. Была лишь неуловимая прелесть, природная оригинальность (как говорил отец) и удивительная женственность, так привлекавшая не только отца, но и всех знавших ее».

В Москву Нестеров возвратился в воодушевлении, с жаждой творчества.

Портрет М.И.Нестеровой

Следующим летом Нестеров уже называл Марию Ивановну невестой. Но о таком браке в родительском доме и слышать не хотели.

В 1885 году Михаил Васильевич наконец получил такое долгожданное одобрение педагогов Училища. За картину «Призвание М.Ф. Романова» художнику вручили награду. По почетному решению совета училища эскиз брали в «оригиналы». Это равнялось признанию его образцовым. За эту работу Нестеров получил звание свободного художника.

Волнения и труды, всегда сопутствующие творческому процессу, пошатнули здоровье художника. Он тяжело заболел. Мария Ивановна на лошадях, в распутицу примчалась из Уфы. И выходила своего жениха.

«Первый весенний цветок с его тонким ароматом. Никакого внешнего блеска, – пишет О.М. Шретер про свою мать. – Потому-то так нелегко объяснить исключительное чувство к ней отца. Почти через 60 лет вспоминал он о нем как о чем-то светлом, поэтичном, неповторимом. «Судьба», «суженая» – излюбленное слово их обоих в письмах. Была она крайне впечатлительна, нервна; несмотря на простоту и бедность, по-своему горда… Над всеми чувствами доминировала особая потребность не только быть любимой, но любить самой безгранично, страстно, не считаясь даже с условностями того далекого времени. При отсутствии таланта, образования, внешнего блеска именно в смысле красоты духовной не походила она, очевидно, на окружающих. Слова отца «Ты прекрасна своей душой» ярко характеризуют весь ее облик… Вот если можно уловить эту неуловимую прелесть, быть может, «не от мира сего» – будет и сходство, и понятно станет ее влияние на творчество отца».

Девушка в кокошнике. Портрет М.И.Нестеровой

18 августа 1885 года вопреки воле и без благословения родителей Нестерова молодые обвенчались. «Невеста моя, – вспоминал художник в старости, – несмотря на скромность своего наряда, была прекрасна. В ней было столько счастья, так она была красива, что у меня и сейчас нет слов для сравнения. Очаровательней, чем была она в этот день, я не знаю до сих пор лица. Цветущая, сияющая внутренним сиянием, стройная, высокая…»

От денежной помощи родителей Нестеров отказался. Наступила жизнь, удивительным образом одновременно наполненная и бытовыми заботами и чувством настоящего счастья.

Михаил Васильевич работал для журналов, снабжая их рисунками на различные темы и иллюстрациями к Пушкину, Гоголю и Достоевскому.

По приблизительному подсчету художника, в 80-х годах им было исполнено до тысячи рисунков для журналов и книг.

27 мая настал, по словам Михаила Васильевича, самый счастливый день в его жизни, – супруга родила дочь, Ольгу.

Но спустя не более чем двое суток наступил день самый горький.

Солнечным утром 29 мая – в день Святой Троицы – в «деревянном домике прощалась с жизнью, со мной, со своей Олечкой моя Маша. Я был тут же и видел, как минута за минутой приближалась смерть. Вот жизнь осталась только в глазах, в той светлой точке, которая постепенно заходила за нижнее веко, как солнце за горизонт… Еще минута, и все кончилось. Я остался с моей Олечкой, а Маши уже не было, не было и недавнего счастья, такого огромного, невероятного счастья. Красавица Маша осталась красавицей, но жизнь ушла. Наступило другое – страшное, непонятное. Как пережил я те дни, недели, месяцы?».

Мария Ивановна была похоронена в Даниловом монастыре. «Хорошо было там, – вспоминал Нестеров, – тогда и долго потом была какая-то живая связь с тем холмиком, под которым теперь лежала моя Маша. Она постоянно была со мною, и казалось, что души наши неразлучны. Под впечатлением этого сладостно-горького чувства я много рисовал тогда, и образ покойной не оставлял меня: везде ее черты, те особенности ее лица, выражения просились на память, выходили в рисунках и набросках. Я написал по памяти ее большой портрет такою, какою она была под венцом, в венке из флердоранжа, в белом платье, в фате. И она как бы тогда была со мной…»

В 1887 году Нестеров написал три варианта «Царевны», а потом картину «Христова невеста». На всех полотнах запечатлены черты лица покойной.

“Невеста Христова” М.Нестерова

Дурылин писал о «Христовой невесте»: «Когда эта крестьянская девушка в темно-синем сарафане впервые глянула с картины Нестерова, наиболее чуткими людьми почувствовалось явление нового, еще небывалого «я есмь» и в образе и в художнике, его создавшем.

Как Тургенев, написав Асю, Лизу и других их сестер и подруг, создал свой женский образ, и достаточно сказать: «тургеневская девушка», чтобы младшая сестра пушкинской Татьяны предстала пред нами, так достаточно назвать «нестеровская девушка», чтобы появился пред нами живой облик девушки из народа, поэтический образ, неразрывный с безмолвной печалью. Эта девушка в сарафане, рожденная Нестеровым из его скорби по утерянной подруге, повела за собою на его картины целую вереницу девушек и женщин, исполненных внутренней красоты и чистоты, но всегда отмеченных «возвышенной стыдливостью страданья»»^[6].

«Любовь к Маше и потеря ее, – писал Нестеров в своих записках, – сделали меня художником, вложили в мое художество недостающее содержание, и чувство, и живую душу – словом, все то, что позднее ценили и ценят люди в моем искусстве».

Обдумывая в более поздние годы свой творческий путь, Нестеров свидетельствовал о «Христовой невесте»: «С этой картины произошел перелом во мне, появилось то, что позднее развилось в нечто цельное, определенное, давшее мне свое «лицо». Он утверждал: без этой картины и без всего, что пережито с нею, «не было бы того художника, имя которому «Нестеров».