Саша Черный

Иванов Александр Андреевич (1806-1856) "Портрет Н. В. Гоголя", 1841

Ах, милый Николай Васильич Гоголь!

Когда б сейчас из гроба встать ты мог,

Любой прыщавый декадентский щёголь

Сказал бы: «Э, какой он, к чёрту, бог?

Знал быт, владел пером, страдал. Какая редкость!

А стиль, напевность, а прозрения печать,

А тёмно-звонких слов изысканная меткость?.

Нет, старичок… Ложитесь в гроб опять!»

Есть между ними, правда, и такие,

Что дерзко от тебя ведут свой тусклый род

И, лицемерно пред тобой согнувши выи,

Мечтают сладенько: «Придёт и мой черёд!»

Но от таких «своих», дешёвых и развязных,

Удрал бы ты, как Подколесин, чрез окно.

Царят! Бог их прости, больных, пустых и грязных,

А нам они наскучили давно.

Пусть их шумят… Но где твои герои?

Все живы ли, иль, небо прокоптив,

В углах медвежьих сгнили на покое

Под сенью благостной крестьянских тучных нив?

Живут… И как живут! Ты, встав сейчас из гроба,

Ни одного из них, наверно, б не узнал:

Павлуша Чичиков — сановная особа

И в интендантстве патриотом стал —

На мёртвых душ портянки поставляет

(Живым они, пожалуй, ни к чему),

Манилов в Третьей Думе заседает

И в председатели был избран… по уму.

Петрушка сдуру сделался поэтом

И что-то мажет в «Золотом руне»,

Ноздрёв пошел в охранное — и в этом

Нашёл своё призвание вполне.

Поручик Пирогов с успехом служит в Ялте

И сам сапожников по праздникам сечёт,

Чуб стал союзником и об еврейском гвалте

С большою эрудицией поёт.

Жан Хлестаков работает в «России»,

Затем — в «Осведомительном бюро»,

Где чувствует себя совсем в родной стихии:

Разжился, раздобрел, — вот борзое перо!.

Одни лишь черти, Вий да ведьмы и русалки,

Попавши в плен к писателям modernes,

Зачахли, выдохлись и стали страшно жалки,

Истасканные блудом мелких скверн.

Ах, милый Николай Васильич Гоголь!

Как хорошо, что ты не можешь встать.

Но мы живём! Боюсь — не слишком много ль

Нам надо слышать, видеть и молчать?

И в праздник твой, в твой праздник благородный,

С глубокой горечью хочу тебе сказать:

«Ты был для нас источник многоводный,

И мы к тебе пришли теперь опять, —

Но «смех сквозь слёзы» радостью усталой

Не зазвенит твоим струнам в ответ.

Увы, увы… Слёз более не стало,

И смеха нет».

Солоха и дьяк Илья Ефимович Репин 1926 «Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа…» В 1926-м году 82-летний Илья Репин берётся писать картину по повести Гоголя. Физически Репин уже сильно ослаб, палитру он привязывает к поясу – нет сил держать её, а правая рука перестала его слушаться. Но что-то заставляет его вновь обращаться к одному из любимых своих писателей. Эту картину потом въедливый Грабарь назовёт «технически беспомощной». Может быть, это и так. Да только – вот же она, гоголевская Солоха! «Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока лет. Она была ни хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею в такие года. Однако ж она так умела причаровать к себе самых степенных козаков (которым, не мешает, между прочим, заметить, мало было нужды до красоты), что к ней хаживал и голова, и дьяк Осип Никифорович (конечно, если дьячихи не было дома), и козак Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз.» К гоголевским образам Репин возвращался в течение всей своей жизни — иллюстрации к «Запискам сумасшедшего» и «Сорочинской ярмарке» он сделал в 1871-м, картину «Солоха и дьяк» написал 56 лет спустя. Его знаменитые «Запорожцы» написаны под влиянием «Тараса Бульбы», которого Репин особенно любил и перечитывал снова и снова.