От владимира до мурома

Храм Покрова на Нерли

29 апреля. Вторник Светлой седмицы.

…Нас приютил поселок Мещерский Бор. В условиях дождя и стремительных сумерек мы обрадовались двухкомнатной квартире, где дети и даже женщины по двое могли спать на кроватях. А мужики, как водится, на полу.

Вечером я успеваю сходить к реке, носящей имя Пра, словно первая часть слова «правда». Считается, что Пра входит в четвёрку чистейших рек Европы. (На следующий день нам довелось пересечь не менее живописную реку с именем Цна. Мы пронеслись над ней, разлившейся, на скорости и, к сожалению, в чистоте вод убедиться не имели возможности.)

Вокруг – неописуемая красотища: гигантские сосны-ели, огромные берёзы.

Миновав уютную и живописную поляну, где некогда был стадиончик пионерлагеря, я вышел на крутоватый берег озера, где с холма высокие сосны глядятся в воду разлива, затопившую прибрежные кусты.

Меня окружает Берендеев лес, навевающий память о Римском-Корсакове, опере «Снегурочка» с «вкусными» именами Лель и Мизгирь. (Перечитывая историка С. Соловьева, обнаружил, что некоторые князья русские по ратному поводу объединялись с племенами, именуемыми в летописях берендеями.)

Но это ведь и лес Шишкина, Левитана и Поленова. Затем, в Суздале, глядя на обилие шатровых колоколен и соседствующих с ними берёз с гнёздами на ветвях, мы вспоминали картину – да-да! – Саврасова, «Грачи прилетели». Мне скажут: тривиальней, а то и пошлей придумать ничего нельзя, разве ещё «Богатыри» Васнецова или «Утро в сосновом бору» Шишкина. У Саврасова – именно русская ранняя весна, март. Промозгло, тоскливо, пока еще безнадежно, но с дальним, сосущим предвосхищением Пасхи, лета, жизни. Эти малые проталины в ледяной снежной корке, эти чёрные пятна грачей в пустых ветвях, эта шатровая колоколенка…

Глядя на мещерские леса, пуще прочего я вспоминаю любимого Михаила Нестерова, его «Видение отрока Варфоломея» (в августе 2002 года посчастливилось увидеть в Абрамцеве поляну, на которой он писал это полотно). Припоминаю и свою любимую картину «Лисичка», где Нестеров изобразил трёх старцев, припавших спинами к стене храма. Тема молитвенного молчания, умной молитвы, из которой старцы в принципе никогда не выходят. Настолько у Нестерова они внешне безмолвны и настолько внутренне соединены с Богом, что лисичка воспринимает их как часть просторов, часть леса, каковой они, в сущности, и являются, все больше врастая в природу. Здесь уместно вспомянуть икону «Ангел Благое Молчание», приглашающую нас не сорить словесами, не частить, растрачивая бесценный дар всуе, понапрасну.

Пейзажи Мещерского края возвращают меня к мысли об умной, целомудренной созерцательности наших известных пейзажистов. Думая о них, я понимаю искусство только как благодатное приникновение к миру, когда не «поиск собственного я» как таковой, а поиск художником Бога в себе открывает нам через личность художника и его самого, и, главное, – Бога.

О, в какую тоску приведенный мной список авторов вгонит современного живописца, занятого прежде всего собой, носящегося со своим «самовыражением», от которого меня, например, уже просто тошнит. Да, безусловно, нынешняя безблагодатная техногенная цивилизация дает массу поводов для включения восприимчивой художнической душой в звуки и образы (точнее, безобразие) нынешнего мира. Наверное, это можно называть «новым словом» в искусстве. Но – не в духовной жизни.

А не те ли проблемы были у художников всегда, во все времена, в том числе и в начале ХХ века, когда творили вышеназванные живописцы? И ведь их лучшие произведения имеют и обратное – не отражательное, а влияющее – свойство: они сами, став убедительной частью мира, природы, из вторичного, отображательного регистра переходят в первичный, сами формируют мировосприятие и даже мировоззрение человеков. И уже после созерцания их полотен человек устремляется к великой природе, к храмам, к истокам. К себе этот тезис могу приложить в полной мере. То есть в таких произведениях несомненно наличие Богодухновения. Они действуют как часть Божия Промысла.

Таинствен, непостижим сей лес! Природа везде являет свой грандиозный лик, но здесь, мне кажется, очевидно присутствие интимного Бога, который может заговорить с тобой доверительно. Не оттого ли наши святители по одному, по двое уходили в эти леса, погружались тут в уединенную молитву, в созерцательное со-бытие с Богом. И лишь позже к ним присоединялась братия, упросив разрешения поселиться рядом, и молитвенники наши потом уже осуществляли и подвиг окормления братии, жертвовали бесценным уединением своим ради други своя.