МАТЬ В. Тушнова

Года прошли, а помню, как теперь, фанерой заколоченную дверь, написанную мелом цифру "шесть", светильника замасленную жесть, колышет пламя снежная струя, солдат в бреду. И возле койки - я. И рядом смерть. Мне трудно вспоминать, но не могу не вспоминать о нем. В Москве, на Бронной, у солдата - мать. Я знаю их шестиэтажный дом, московский дом. На кухне примуса, похожий на ущелье коридор, горластый репродуктор, вечный спор на лестнице. ребячьи голоса. Вбегал он, раскрасневшийся, в снегу, пальто расстегивая на бегу, бросал на стол с размаху связку книг - вернувшийся из школы ученик. Вот он лежит: не мальчик, а солдат, какие тени темные у скул, как будто умер он, а не уснул, московский школьник. раненый солдат. Он жить не будет. Так сказал хирург. Но нам нельзя не верить в чудеса, и я отогреваю пальцы рук. Минута. десять. двадцать. полчаса. Снимаю одеяло, - как легка исколотая шприцами рука. За эту ночь уже который раз я жизнь держу на острие иглы. Колючий иней выбелил углы, часы внизу отбили пятый час. О как мне ненавистен с той поры холодноватый запах камфары! Со впалых щек сбегает синева, он говорит невнятные слова, срывает марлю в спекшейся крови. Вот так. Еще. Не уступай! Живи! .Он умер к утру, твой хороший сын, твоя надежда и твоя любовь. Зазолотилась под лучом косым суровая мальчишеская бровь, и я таким увидела его, каким он был на Киевском, когда в последний раз, печальна и горда, ты обняла ребенка своего. ................

В осеннем сквере палевый песок и ржавый лист на тишине воды. Все те же Патриаршие пруды, шестиэтажный дом наискосок, и снова дети роются в песке. И, может быть, мы рядом на скамью с тобой садимся. Я не узнаю ни добрых глаз, ни жилки на виске. Да и тебе, конечно, невдомек, что это я заплакала над ним, над одиноким мальчиком твоим, когда он уходил. Что одинок тогда он не был. Что твоя тоска мне больше, чем кому-нибудь, близка.