Гоголь и Венецианов.

В 1823 году Алексей Венецианов, окончив портрет Марии Философовой, написал с обратной стороны холста:

Время от времени, художник отступал от данного зарока, и в 1834 году написал литографический портрет Гоголя.

В свою очередь, Гоголю тоже пришлось делать над собой усилие. Он ненавидел «портретироваться» и к изображениям своим относился с некоторым суеверием. Сам факт появления этой работы говорит о том, что Венецианов и Гоголь относились друг к другу с симпатией. По свидетельствам близких, Гоголь был «живым сканнером»: встретив любопытную «натуру», он изучал ее, не упуская деталей. Знакомство с Венециановым было для него бесценным источником знаний о быте художников. Профессиональные термины, нюансы ремесла, психологические аспекты — все это пригодилось ему для работы над повестями «Портрет» и «Невский проспект» — еще не известно, кто для кого был в большей степени моделью и натурщиком. Когда Венецианов работал над портретом Гоголя, повести уже были написана. Однако позднее, уже в Италии Гоголь подверг «Портрет» существенной правке. Исследователи считают, что «римская редакция» повести — в немалой степени заслуга Алексея Венецианова. Многое в этих повестях свидетельствует о том, что Николай Васильевич бывал в мастерской Венецианова и до 34-го. Он определенно знал (и разделял) его творческие принципы, был вхож в круг его учеников. Есть версия, что герой «Портрета» — художник Чартков — списан с ученика Венецианова, Лавра Плахова. Не обделенный талантом, Плахов быстро прославился. «Eгo успех и ранняя известность были равно для него вредны; они питали его самолюбие и не давали ему времени опомниться» — писал о Плахове другой ученик Венецианова (и, к слову, школьный товарищ Гоголя) Аполлон Мокрицкий. — «Венецианов был слишком слаб и добр, видел, что он увлекается, пытался остановить его, но напрасно… Плахов, так сказать, увлекаемый вихрем, мчался, куда и сам не знал». Черты Плахова, а главное, приметы его работ угадываются и в герое «Невского проспекта» — Пискареве.

Он вечно зазовет к себе какую-нибудь нищую старуху и заставит ее просидеть битых часов шесть с тем, чтобы перевести на полотно ее жалкую, бесчувственную мину» — пишет Гоголь — как тут не припомнить плаховскую «Старуху»? Видел Гоголь и картины других учеников венециановской школы — Тыранова, Крендовского, Клюквина. Чартков, к неодобрению своего домовладельца, рисовавший комнату «со всем сором и дрязгом» — определенно бывал в классе Венецианова. И Пискарев, рисовавший «перспективу своей комнаты, в которой является всякой художественный вздор: гипсовые руки и ноги, сделавшиеся кофейными от времени и пыли, изломанные живописные станки, опрокинутая палитра, приятель, играющий на гитаре, стены, запачканные красками» — это собирательный образ из венециановских учеников.

Должно быть, позднее между Гоголем и Венециановым вышла размолвка — свидетельств их дальнейшей дружбы нет. Гоголю мало с кем из некогда близких людей удалось сохранить теплые отношения до самого конца. Тем важнее место, которое портрет Венецианова занимает в гоголевской иконографии. Это молодой, щеголеватый, светский Гоголь, в котором еще неузнаваемы черты, с детства знакомые нам по учебникам, открыткам или почтовым маркам.