Два Бальмонта.

Он любил любовь. Это было даже главнее поэзии. Вернее, стихи в нем "детонировали" не от взрывов четырех войн и трех революций, а от сердечного стука при встречах с женщинами. Андрей Белый, поэт, не без зависти писал, что этот человек с краснеющим кончиком носа всегда был "обвешан" дамами "точно бухарец, надевший двенадцать халатов, халат на халат". Три жены, несколько внебрачных детей, а романов и влюбленностей не счесть. Одна юная девушка, минутное увлечение поэта, даже кинется из-за него в пропасть под Кисловодском. К счастью, останется жива. Но и девиц вроде нее, и светских львиц он научился штурмовать буквально в одну ночь. Именно так и завоюет Катю, вторую жену. Она полюбила его за детскость, за доверчивость. Недавно прочел, что Сталин любил, найдя муравейник в лесу, поджигать его с нескольких сторон и смотреть, как гибнет этот мир. А Бальмонт, напротив, часами мог благоговейно сидеть над муравьиной кучей и следить за этой беспокойной жизнью. Любил ботанические и зоологические сады, цирк, ярмарку, базар, где обходил все аттракционы: стрелял в чучел, играл "в лошадки". Дитя, конечно, Катя и после смерти его не без улыбки вспоминала, что, когда толкала его ногой под столом, напоминая, о чем не надо говорить, Бальмонт приподнимал скатерть и смотрел под стол: "Это ты меня толкаешь?" А затем, догадавшись, наивно таращился: "А что я такого сказал?." Ну как было не любить такого, не верить в искренность его чувств? Живя с Катей, вставал в восемь, к чаю выходил с кипой газет, в том числе иностранных, знал, говорят, 15 языков. До часу работал: писал, читал ("уписывал целые библиотеки", - говорил Белый), переводил. Стихов, представьте, сочинял по нескольку в день - клал около постели бумагу и карандаш, так как даже ночью просыпался с готовым стихотворением. А вечерами, выкурив последнюю, десятую египетскую папиросу (его норма!), сидел с семьей, читая что-либо вслух, или приглашал гостей. Приходили Борис Зайцев, Брюсов, Надежда Тэффи, молодой Бунин, поэт Балтрушайтис, бывал даже Джунковский, друг семьи, который скоро станет губернатором, а Андрей Белый, еще студент, прибегал к нему прямо из университета. Благостная картина, не так ли? Это если не знать второго Бальмонта, который порой так чудил, что об этом говорила вся Москва. "Пьянел он от двух с половиною рюмок, - пишет Белый, - врывался в передние добрых знакомых; прижав свою серую, несколько декоративную шляпу к груди, - красноносый и золотоглазый. с серым мешком холстяным: под рукой; вынимались бутылки из недр мешка; и хозяйка шептала: "Не знаю, что делать с Бальмонтом". Мы тоже - не знали." Мог, уведя из-за стола приехавшего из Петербурга поэта Вячеслава Иванова, всю ночь таскать его по каким-то притонам, а утром, купив на Сухаревке копченого сига и мороженой клюквы, "завалиться" к Брюсову. Но хуже, когда уходил в ночь один. Тогда с него могли снять шубу (как было однажды), забрать в участок за драку в кабаке, тогда он мог напропалую читать стихи лакеям и проституткам и, от нахлынувших чувств, вдруг подарить извозчику часы, которыми дорожил. Наутро бывал сконфужен и не верил Кате, когда она показывала ему разбитую лампу, сожженную занавеску, порванную книгу. Но что лампа и занавеска, если в его доме раскалывалась сама жизнь! Ведь именно сюда из Парижа в 1902 году приехала за Бальмонтом новая любовь с фиалковыми глазами - дочь генерала Цветковского - Елена, та, которая, как и он, умела любить, ни с кем и ни с чем не считаясь. Любовный треугольник. "Он разрывался между нами, - вспоминала Катя, - не желая потерять ни ее, ни меня. Больше всего ему хотелось. жить всем вместе". Но этого, как скоро выяснится, не желали ни одна, ни другая. Кате в письме 1920 года, навсегда покидая Россию, он признается: "Любимая. Ты лучше всех, ты дала мне узнать, какой высокой бывает женская душа. Счастье любить тебя, и, любя других, все-таки любить тебя." Любя других, все-таки любить - в этом весь Бальмонт. Да, их любовный треугольник разрубил 1920 год. Тогда все кончилось для Кати, она осталась в России, и от поэта ее навсегда отрезали десятки границ. И в том же году всё, казалось, начиналось для Елены, которая эти границы пересекла с ним, если бы. Если бы для любви Бальмонта - этой безумной кометы, вечно ищущей счастья! - существовали хоть какие-нибудь границы. Время и пространство - вот на что замахивался Бальмонт. Он именно их мечтал покорить. "Я ходил. по продольности времен и по зыбям. пространства", - написал Брюсову. А в 1914-м сказал, что теперь в пространстве и времени хочет "полной свободы". "Кто больше имеет прав на свободу, чем я, певец ее"? О, великие иллюзии ХХ века! Очистительные революции, еретические истины, борьба классов, страстное желание новой, небывалой еще России! Мог ли Бальмонт, "играющий гром", остаться в стороне? Он ведь еще мальчишкой признался брату: "На всех нас лежит обязанность улучшать. "свет", в котором. живем". В 1905-м строит баррикады, добывает где-то револьвер и всем, словно игрушку, показывает его, хотя за это полагалась тюрьма, сотрудничает (правда, меньше месяца) в одной газете с Лениным и до хрипоты ораторствует на площадях. В университетском дворе полиция даже стащит его с тумбы и арестует, да студенты, затеяв драку, отобьют. Он ответит "красным" стихом: "Был я занят сам собой, Что ж - я это не таю. Час прошел. Вот - час другой. Предо мною вал морской. О рабочий, я с тобой, Бурю я твою - пою!" Потом выпустит "Песни мстителя", за ввоз которых в Россию будут давать каторгу. А сборник "Злые чары" не только конфискуют, но, может, впервые в ХХ веке сожгут на костре. Короче, он столько наломает дров, что придется спешно и тайно бежать в Париж - в Москве расклеивали портреты его, прося граждан задержать подстрекателя к бунту. Бежит с нынешнего Белорусского вокзала, в свете лампы у окна любимое лицо жены - Кати Андреевой. Бежит и не знает, что через семь лет, когда будет объявлена амнистия по случаю 300-летия дома Романовых, здесь же, на Белорусском, его будут встречать уже как героя. Толпы народа, фотографы, репортеры, цветы, писатели Брюсов, Балтрушайтис, Зайцев. Кто-то гаркнет экспромт: "Из-за туч Солнца луч - Гений твой. Ты могуч, Ты певуч, Ты живой". Но важнее ему покажутся тихие слова дочери Нины, сказанные Кате Андреевой, когда шли к ожидавшей их машине: "Разве папа такая знаменитость? Я. этого не знала." В 1918-м она, вместе с матерью, будет читать его письмо: "Жизнь в Москве. зловещий балаган. Россияне. еще не отдают себя отчета. что на Россию наброшена мертвая петля". Когда его доставят на Лубянку, где подслеповатая, в пенсне, чекистка спросит его: "К какой. партии принадлежите?", яростно ответит одним словом - "Поэтов". Семнадцатый год разведет его не только со страной, но и, самое страшное, с Катей. Точнее - разъединит, ибо расстались они (не расставаясь, заметьте!) лет за пятнадцать до этого. Из-за той самой дочери генерала, Елены Цветковской, ставшей третьей женой Бальмонта. Любовь и жертвы. За что его любила Россия - понятно! А вот за что любили женщины? Да еще так? Помните, одна девушка бросилась из-за него в пропасть. Другая, потратив на него всё свое состояние, уже обнищав, зарабатывала шитьем гроши лишь для того, чтобы покупать поэту подарки (его, говорят, и в старости, как ребенка, нельзя было оттащить от шикарных парижских витрин). А третья женщина, трудно поверить в это, потакая пьяному капризу его, больная, в фурункулах, просидела с ним как-то всю ночь на парижском бульваре и, будучи в легком платье, к утру натурально примерзла к скамье, да так, что, встав вслед за поэтом, оставила на скамье с лоскутами платья и лоскуты кожи своей. Это была как раз она - Цветковская. Париж, 1902 год. Он читал лекцию в Сорбонне. Ему 35, ей, юной студентке математического факультета, 19. Нагнав его в дверях аудитории, она набралась духу и призналась: все стихи его знает назубок. Пошли в кафе, потом в другое, всю ночь "блуждали по городу". А дальше случилось то, что поразит его на всю жизнь. Когда кафе закрылись (а он не хотел возвращаться к семье, к Кате Андреевой нетрезвым), Цветковская повела его в свой пуританский пансион, откуда за это - она знала - ее немедленно выкинут. Встреча их стала роковой - они будут вместе 40 лет. Цветковская "ухватилась за Бальмонта", напишет Екатерина Андреева, со всей силой первой страсти. Она обожала его при ней, при всех, ни с кем, как и Бальмонт, и ни с чем не считаясь. Чтобы говорить с ним по-английски, стала изучать сначала его, затем испанский, польский, итальянский, все те языки, которые знал и он. Даже писать стала, говорят, его почерком. И если Андреева, жена, прятала от поэта бутылки, искала врачей, лечивших от пьянства (их всех оптом он звал "идиотами"), то Цветковская, напротив, не только исполняла все его "хочу", но наравне пила с ним. И, уводя к себе, выставляла на стол вино в причудливых бокалах, изысканные фрукты, зажигала свечи, а сама усаживалась у ног внимать стихам его - любимая поза. Он стал звать ее Элена, она его Вайю (Ветер). Словом, с 1904-го Цветковская, как пишет Андреева, "уже неукоснительно следовала" за ними и селилась рядом, где бы они ни жили: по соседству в доме, в комнатке над ними, на веранде под ними. Андрееву в глаза величала "царицей" и клялась, что преклоняется перед ней. Александр Бенуа, художник, живший одно время неподалеку, назвав Цветковскую "втирушей", не раз видел их вместе: крупно шагавшего поэта - борода в небо - и еле поспевавшую за ним ее, щупленькую, в развевавшейся тальме, словно птицу раненую. Кстати, Бенуа первый скажет: Цветковская в этом "треугольнике" - жертва. Да, Цветковская станет жертвой его, как навсегда станут "жертвами" Бальмонта и Мирра Лохвицкая, поэтесса, в честь которой он назовет свою дочь от Цветковской, и Анна Иванова, племянница Кати Андреевой, которую любил и за тихий нрав звал "Мушкой", и Мила Джалалова, балетная плясунья с зелеными глазами, и норвежка Кристенсен, с которой встречался лет двадцать, и грузинка Канчели, и японка Ямагато. Это не все его женщины, я называю лишь самые громкие романы его. Даже в последний год жизни в Москве у него вспыхнет еще одна любовь - Дагмар Шаховская, которая родит ему сына, а затем, уже в эмиграции, в Париже, еще и дочь. Многоженец какой-то - как иначе сказать? Причем. многоженец по убеждению. Той же Шаховской напишет: "Если я, полюбив Елену, не разлюбил Катю и, полюбив Нюшу, не разлюбил ни Елену, ни Катю, и, полюбив тебя, не разлюбил ни ту, ни другую, ни третью, в этом безумная трудность, а. не слабость. Поверь. Не сила, а слабость - разрывать узы. Этого я не могу по чувству и по убеждению".