…А ночью он присел к камину...

…А ночью он присел к камину и, пододвинув табурет, следил, как тень ложилась клином на мелкий шашечный паркет. Она росла и, тьмой набухнув, от жёлтых сплющенных икон шла коридором, ведшим в кухню, и где-то там терялась. Он перелистал страницы снова и бредить стал. И чем помочь, когда, как чёрт иль вий безбровый, к окну снаружи липнет ночь, когда кругом — тоска безлюдья, когда — такие холода, что даже мерзнёт в звонком блюде вечор забытая вода! И скучно, скучно так ему сидеть, в тепло укрыв колени, пока в отчаянном дыму, дрожа и корчась в исступленье, кипят последние поленья. Он запахнул колени пледом, рукой скользнул на табурет, когда, очнувшися от бреда, нащупал глазом слабый свет в камине. Сердце было радо той тишине. Светает — в пять. Не постучавшись, без доклада ворвётся в двери день опять. 1940 Николай Майоров

В ночь с понедельника на вторник 11-12 февраля 1852 года, в великое повечерие понедельника первой седмицы Великого поста, Гоголь долго молился, потом в 3 часа разбудил слугу.

Со свечой в руках он обошел комнаты и в одной из них повелел открыть трубу в печи (в некоторых книгах говорят о камине), вынул из портфеля связку тетрадей, положил её и зажёг.

Слуга бросился перед ним на колени и слезно умолял не жечь, уверяя, что тот будет сожалеть, когда поправится.

Этого мальчика звали Семён Григорьев, но ему не удалось удержать барина, он только плакал и повторял: «Что это вы сделали!»

Бумаги не горели, а тлели, поэтому Гоголь снова поджёг листы свечой и даже подталкивал их в огонь и там переворачивал, чтобы не осталось ни клочка.

Когда всё сгорело, он возвратился в свою комнату и заплакал.

Наутро он рассказал графу Александру Толстому, в доме которого (на Никитском бульваре) гостил:

Сожжение «Мертвых душ» было вызвано тем, что Гоголь терзался сомнениями, не является ли его произведение промыслом дьявола-искусителя.

Своё творчество Гоголь расценивал как исполнение долга, возложенного на него Творцом; и переживал, что этот долг выполняется не так, как предначертал Господь, наделивший его талантом.

Литературная работа была смыслом жизни писателя.

Поэтому он тотчас впал в мрачное уныние, не пускал к себе друзей или, когда они приходили, просил их удалиться под предлогом, что хочет спать; он почти ничего не говорил, но часто писал дрожащею рукою тексты из Евангелия и краткие изречения религиозного содержания.

От лечения он отказывался, уверяя, что никакие лекарства ему не помогут.

Так прошла первая неделя поста.

В понедельник на второй (18 февраля/1 марта) духовник предложил ему приобщиться и собороваться.

Он с радостью согласился на это, во время обряда молился со слезами, за Евангелием держал слабой рукой свечу.

Потом он лёг в постель и совсем перестал есть.

Обеспокоенный граф А.П.Толстой созвал всех имевшихся тогда в Москве известных врачей.

20 февраля/3 марта врачебный консилиум решился на принудительное лечение, результатом которого явилось окончательное истощение и утрата сил пациента.

Ему лили на голову холодную воду, насильно раздевали, опускали в ванну, обматывали мокрыми полотенцами, пускали кровь, сажали на нос пиявок.

Врачи терялись в догадках о диагнозе: воспаление в кишечнике, тиф, нервическая горячка, помешательство.

Они, не понимая причины его болезни, пытались лечить тело.

Вечером Гоголь впал в беспамятство, а на утро 21 февраля/4 марта 1852 года в четверг скончался, не дожив месяца до своего 43-летия.

В завещании он распорядился дать вольную крепостному мальчишке Семёну Григорьеву сразу после своей кончины. Семёна после этих скорбных событий вернули в Васильевку, потом он был отдан в услужение Николаю Трушковскому, после чего следы его затерялись.

Он ушёл без второго тома, без тех страниц, которые мог написать.

Но всё, что успел создать — пережило его и давно стало частью нашей культуры, нашей речи и наших характеров.

Именно поэтому сегодня мы читаем Гоголя без дистанции времени — он по-прежнему смешной, тревожный, узнаваемый.