Тексты былин (дополнительный материал для урока литературы в 6 классе)

Былина пятая, о том, как Алёша Попович победил Тугарина Змеевича

Едут по чисту полю два удалых добра молодца. Едут конь о конь, седло в седло, меж собой разговаривают:

— Куда нам с тобой, братец, податься-то? Не поехать ли нам в Суздаль-град?

— Да в Суздале, говорят, питья больно много, а мы с тобой, брат, упьянчивы. Пропьёмся-загуляемся, пойдёт о нас слава недобрая.

— Не поехать ли нам в Чернигов-град?

— Да в Чернигове, говорят, больно девки хороши, а мы с тобой, брат, на женский пол падкие. Прельстимся мы красными девушками, загуляемся, пойдёт о нас слава недобрая.

— Поедем-ка лучше в стольный Киев-град, к ласковому князю Владимиру. В Киеве дружина удалая богатырская, в Киеве оборона земли Русской. Пойдёт о нас честь-хвала богатырская.

Приезжают добры молодцы к городу Киеву, к светлому князю Владимиру, заезжают на широкий двор княжеский. Коней привязывают к столбикам точёным, к колечкам золочёным, идут на крыльцо высокое, заходят в гридню белую, в столовую, во горенку. Крест молодцы кладут по-учёному, поклоны ведут по-писаному, всем князьям-боярам, князю Владимиру с княгиней в особинку:

— Здравствуй, ласковый князь стольно-киевский! Здравствуй, княгиня-мать Апраксия!

Говорит им Владимир-князь:

— Здравствуйте, удалы добры молодцы! Вы какой земли, какого города? Какого отца, какой матушки? Как вас, молодцев, по имени звать?

Отвечает князю один добрый молодец:

— Меня зовут Алёшей Поповичем, сын я попа Леонтия Ростовского. А это мой слуга-парубок, Еким Иванович.

Говорил ему Владимир-князь:

— Ай же ты, Алёша Попович млад! Давно о тебе вести слышатся, да не привелось с тобой свидеться. Выбирай себе место за столами дубовыми: первое место возле меня, второе место супротив меня, а третье место — куда сам хошь.

Отвечал ему Алёша Попович:

— Спасибо тебе, Владимир-князь. Не сяду я подле тебя, не сяду супротив тебя, а сяду я на то место, куда сам хочу — на печку муравленую, за печной столб.

Прошло тут время короткое, отворяется тут дверь на пяту, входит в палату чудо поганое — собака Тугарин Змеевич. Богу собака не молится, князю с княгиней не кланяется, князьям да боярам челом не бьёт. Вышиной поганый трёх саженей, шириной — два обхвата, промеж глаз у него стрела ляжет.

Садится собака за столы дубовые, по правую руку князя Владимира, по левую руку княгини Апраксии. Княгиня Апраксия хлеба кушала, лебедь белую рушала, на Тугарина Змеевича засмотрелась, порезала себе ручку белую.

Алёша тут за печкой не утерпел, говорил таковы слова:

— Ой же ты, князь Владимир стольно-киевский! Или ты с княгиней не в любви живёшь? Сидит между вами чудо поганое собака Тугарин Змеевич!

Принесли тут на столы лебедь белую. Вынимал Тугарин свой булатный нож, поддевал им лебедь белую, кидал себе целиком в гортань. Со щеки на щеку её переваливает, лебяжьи кости вон выплёвывет.

Не утерпел Алёша, из-за печки говорил:

— У моего свет-батюшки, у попа Леонтия Ростовского, было старое собачище дворовое. Под столом собачище валялося, лебяжьей костью подавилося. Собаке Тугарину не миновать того, лежать ему в далёком чистом поле.

Принесли тут на столы меда стоялые, да чары зелена вина. Схватил Тугарин чару одной рукой, опрокинул в пасть одним духом. Алёшенька Попович за печкой не вытерпел, говорил таковы слова:

— У моего свет-батюшки, у попа Леонтия Ростовского, была дурная корова обжорливая. По дворам корова шлялася, помоями опивалася. Собаке Тугарину не миновать того, лежать ему в далёком чистом поле.

Говорит тут Тугарин Владимиру:

— Что это, князь, за смерд у тебя за печкой сидит? Что за мужичина-деревенщина?

Отвечает ему Владимир:

— Это не смред, это могучий русский богатырь Алёша Попович с Екимом-парубком.

Вынимал тут Тугарин свой булатный нож, кидал его в Алёшеньку Поповича. А Алёша подхватчив был, подхватил на лету булатный нож. Спрашивает у Екима-парубка:

— А что, Еким, не кинуть ли мне тем ножом в Тугарина?

Отвечает ему Еким-парубок:

— Не марай ты столы дубовые да палаты белокаменные кровью поганою. Ты выйди лучше с ним в чисто поле силой померяться.

Тугарин на те слова разобиделся, выходил из-за столов дубовых да из палаты вон, садился на добра коня. А тугаринов конь не простой был, были у того коня крылья бумажные. Взвился Тугарин на бумажных крыльях под облака, по синему небу полётывает, честной народ попугивает.

Вскочила княгиня Апраксия на резвы ноги, стала Алёше пенять:

— Мужичина ты, деревенщина! Обидел, не дал посидеть другу милому!

Выходил тут Алёша на широкий двор, молился Христу Спасителю да Святой Божьей Матери:

— Господи, пошли тучу с дождём на Тугарина поганого!

Алёшины молитвы доходчивы, послал Бог тучу среди ясного неба. Пошёл дождь-град, намочил Тугаринову коню крылья бумажные, упал Тугарин на сыру землю.

Алёшенька наряжается наскоро, садится на добра коня, берёт сабельку острую, скачет к Тугарину Змеевичу. Стали они биться-ратиться, да Алёша вёрток был, соскочил он с добра коня, подвернулся под коня Тугаринова, под гриву лошадиную. Смотрит Тугарин по чисту полю, ищет, где Алёша растоптан лежит, а Алёша тут из-под гривы выскакивает, выхватывает сабельку острую, рубит Тугарину буйну голову. Покатилась голова с плеч как пуговица, свалилось тело на сыру землю.

Садился Алёша опять на добра коня, наколол Тугаринову голову на копье, да поехал в стольный Киев-град. Глядит княгиня Апраксия в резное окошечко, говорит таковы слова:

— Видно молодца по поездочке. Едет милый друг Тугарин Змеевич, везёт на копье алёшину голову.

Отвечает ей Владимир-князь:

— Ты не ври, княгиня-мать, не обманывай! Едет то могучий русский богатырь Алёша Попович млад, везёт поганую Тугаринову голову.

Кинул Алёша Тугаринову голову в окно стекольчатое, говорил таковы слова:

— Ты бери, княгиня, Алёшину голову, то тебе Тугарин из чиста поля прислал.

Говорил ему Владимир-князь:

— Гой еси, Алёшенька Леонтьевич! Нынче сослужил ты мне службу великую. Живи-ка ты теперь в Киеве, служи-ка мне, князю Владимиру. Буду тебя чествовать-жаловать.

Алёша Владимира не ослушался, стал служить ему верой-правдою. То старина, то и деяние, на том былина заканчивается.

Волх Всеславьевич.

Закатилось красное солнышко за тёмные леса, встали в небе звёзды ясные. И народился в эту пору на Руси молодой богатырь Волх Всеславьевич.

Силы Волх был непомерной: шёл по земле —земля под ним колебалась. Ума был великого: знал языки и птичьи, и звериные. Вот подрос он немного, набрал себе дружину-товарищей в тридцать человек. И говорит:

— Дружина моя храбрая! Вейте верёвочки шелковые, установите в лесу сети на куниц; на лисиц, на чёрных соболей, белых заюшек.

Стала дружина зверей ловить —убегают звери, не ловятся.

А Волх обернулся львом и начал их в силки загонять. Переловили зверей множество. И опять Волх говорит:

— Дружина моя храбрая! Вейте силки шелковые, установите их поверх лесов, ловите гусей, лебедей, ясных соколов.

Стала дружина птиц ловить —улетают птицы, не ловятся. 

А Волх обернулся орлом и стал их в силки загонять. Уловилось птиц множество. И опять Волх дружине наказывает:

— Дружина моя храбрая, стройте судёнышки дубовые, плетите невода шелковые, ловите в море рыбу-сёмгу, да белужину, да дорогую рыбку-осетровинку.

Вышла дружина в сине море, стала невода шелковые закидывать —ни единой рыбки не добыли.
А Волх Всеславьевич обернулся рыбой-щукою, побежал по синю морю, нагнал в невода и сёмги, и белужины, и дорогой рыбки-осетровинки. Много знал Волх хитрости-мудрости!

Вот собрал Волх дружину в славном городе во Киеве, говорит:

— Дружина моя храбрая, кого бы нам в турецкую землю послать, поразведать: не готовится ли турецкий царь-султан на Русь войной идти?

Думали, гадали, кому бы это дело доверить. Никого не нашли лучше самого Волха Всеславьевича.

Обернулся Волх малой птицей-пташицей, полетел по поднебесью. Прилетел в землю турецкую.

Там во дворце в палате белокаменной царь-султан с женой-царицей беседу ведёт. Слушает Волх, как султан жене говорит:

— Говорят —на Руси Волха больше нет в живых. Пойду я походом на землю русскую. Девять городов возьму, девяти сынам нашим подарю по городу. А тебе, жена, привезу с Руси шубу меха драгоценного.

Отвечает жена султану:

— Нынче ночью снилось мне —две птицы над чистым полем подралися. Малая птица-пташица заклевала чёрного ворона, все перья у него повыщипала. Малая птица — богатырь Волх Всеславьевич, а черный ворон —ты, султан!

Рассердился царь-султан, с побоями на жену кинулся. А Волх слетел с окошка, обернулся серым волком, поскакал на конюший двор —всем коням султановым горло перегрыз; обернулся горностаюшком, поскакал в горницу ружейную —все луки переломал, тетивы перервал, калёные стрелы повыломал,палицы булатные дугой согнул, сабли острые повыщербил.
Не с чем будет султану на Русь идти!

Обернулся Волх снова малой пташицей, полетел к своей дружине в Киев-град. Говорит своим товарищам:

— Дружина моя храбрая, не бывать у нас султану турецкому. Сами мы походом на него пойдём.

И пошли они. И взяли в плен войско султаново. И много добра им досталося: и кони, и оружие, и сабли острые, и палицы булатные. Ту добычу разделили на всех товарищей.

Вольга и Микула.

В  стародавние  времена землёй  русской правили князья киевские. Собирали они с народа дань-подати: и меха брали, и холсты, и рыбу, и деньги, и мёд. Посылали за всем этим по деревням слуг своих доверенных.

     И поехал однажды за данью по княжому приказу молодой Вольга Святославович со своим войском-дружиною. Едут они чистым полем. Видят: пашет землю крестьянин – добрый молодец, силы непомерной: где ни пройдет с сохой – огромные камни в кучу валит, пенье-коренье из земли выворачивает. Глядит Вольга, любуется. Поглядел и пахарь на Вольгу:

     - Куда путь держишь, князь Вольга? Не за данью ли? Так знай: дорога впереди неспокойная, не встретить бы тебе по пути разбойников.

     Испугался Вольга. Стал богатыря-пахаря просить:

     - Поедем со мной, добрый молодец! Будешь мне помощником, товарищем!

     Согласился пахарь-богатырь. Выпряг из сохи свою кобылку, уселся верхом. Прытко поскакала кобылка, - едва поспевает за ней княжий конь.

     Отъехали они далёко от пашни. И говорит пахарь князю:

     - Бросил я свою сошку на поле. А она людям, земледельцам нашим, ещё пригодиться может. Надо бы ее из земли вытащить да под куст прибрать.

     Послал Вольга пятерых своих дружинников – выдернуть сошку из земли, спрятать под ракитов куст. Тянули соху дружинники, тянули – не хватило сил, не вытянули! Послал Вольга еще пятерых – и те не справились. Тяжелая сошка у пахаря оказалась!

     И отправил Вольга всю свою дружину разом – крестьянскую соху из земли тянуть. Но и вся княжая дружина не смогла с сохой справиться.

     Повернул тогда пахарь свою кобылку и сам на ней к сохе поскакал. Подъехал, слез с кобылки, одной рукой за соху ухватился – и разом ее из борозды выдернул. Изумился Вольга, спрашивает:

     - Да кто ты, добрый молодей? Как зовут тебя, богатырь, по имени, как величают по отчеству?

     И ответил пахарь Вольге:

     - Простой крестьянин я, князь. Землю пашу. Хлебом Русь кормлю. А зовут меня Микула Селянинович.

Илья Муромец и Идóлище.

Надвинулась на Киев-град беда великая: подступило к нему войско басурманское, войско хана татарского Идолища. Услыхал Идолище, что богатыря Ильи Муромца в Киеве нет — и осмелел. Позвал он писца, велел князю Владимиру письмо писать:

«Выбирайся, князь, из своих хором. Иду я на Киев. Город возьму, церкви разрушу, а тебя в кухню сошлю. Будешь мне обеды варить».

Как написал, так и сделал. Напал Идолище на Киев, княжеские палаты занял, князя Владимира на кухню работать послал. Плачет Владимир, а бороться, с Идолищем не может: без богатырей у него своей силы нет.

А Илья Муромец в родительском доме живёт. Почуял он издали, что беда стряслась над Киевом. Сел на своего добра коня и поехал проведать, не нужна ли его помощь родной земле.

Приезжает Илья к Киеву. А навстречу ему нищий идёт, калика перехожая. Попросил его Илья:

— Дай мне твоё платье нищее, а себе моё хорошее возьми!

Удивился бедняк, согласился с радостью. Переоделся Илья в лохмотья бедные, идёт к палатам княжеским. Остановился под окном, кричит:

— Подай, Владимир-князь, мне милостыньку!
Князь Владимир из кухонного окошка выглянул.
Не узнал Илью в лохмотьях. Пожаловался:

— Не могу я ничего тебе дать, калика перехожая! Не по-прежнему живу я: служу Идолищу поганому, ему обеды варю.

А Илья и шепчет князю тихонечко:

— Погоди, князь, я тебя выручу! Не калика я перехожая, я—Илья Муромец!

Обрадовался князь. А Илья в горницу к Идолищу идёт.

— Пришёл я поглядеть на тебя, царь Идолище, каков ты есть.

Усмехается Идолище.

— Что ж, гляди. Я тебя не гоню.

— Нерадостную весть несу я тебе, царь Идолище,— Илья говорит, —ведь Илья Муромец жив, здоров, завтра хочет в Киев вернуться.

— А велик ли ростом ваш Илья? Много ли ест, пьёт? —Идолище спрашивает.

Отвечает богатырь:

— Ростом с меня будет, а ест хлеба —по ломтю в обед, пива пьёт —один стакан.

— А я, —Идолище говорит, —хлеба ем по семи пудов, мяса —быка на обед, пива пью за один раз - полтора ведра.

Рассмеялся Илья Муромец:

— Что ж! У моего света-батюшки была корова прожорливая. Тоже много ела. Да под конец у неё пузо треснуло.

Обиделся Идолище. Размахнулся, кинул свой кинжал в Илью —да не попал. А Илья бросил в него шапкой своей. И ударила та шапка Идолище прямо по маковке. Вылетел татарин из окна на улицу. Илья за ним выбежал. Начал бить-крушить силу вражескую. Прогнал татар вон из Киева. Приказал Владимир-князь звонить в большой колокол. И весёлый пир в честь Ильи созвал.

Илья Муромец и Кáлин-царь.

Наговорили злые люди-завистники князю Владимиру на старого богатыря Илью Муромца, будто похвалялся Илья выжить князя из Киева и на его место сесть. Рассердился Владимир и приказал заточить Илью в тюрьму подземную, в погреба глубокие. Не поспорил Илья с князем. Попрощался со своим конём любимым, Бурушкой косматым, и дал увести себя в подземелье сырое, холодное, тёмное.

Плохо пришлось бы там богатырю. Да, к счастью, пожалела его княжна молодая, дочь Владимира: тайком от отца послала она в подземелье подушки пуховые, одеяла шелковые, тёплое платье да сытную пищу. Живёт богатырь в подземелье.

А над Киевом беда собирается: пишет недруг-татарин, Калин-царь, что придёт он скоро свойском к Киеву; требует, чтобы встречали его в каждом переулке сладкими винами, полными бочками. Попросил Владимир-князь у Калина отсрочки на три года, на три месяца, чтобы к приходу его приготовиться. Согласился Калин-царь. А прошёл срок назначенный - и заплакал, затужил князь киевский:

— Нет у нас больше славного богатыря Ильи Муромца! Некому за родную землю постоять, некому Киев спасти! И зачем я его в погребах погубил!

А княжна молодая и говорит отцу:

— Жив, батюшка, Илья Муромец! Не погиб он в погребе!

Бросился Владимир в подземелье, а Илья там: жив, здоров, обут, одет. Обрадовался князь, повёл богатыря в свои палаты белокаменные, угощать принялся, упрашивать:

— Обошёл собака Калин-царь наш Киев-град. Помоги, Илья, постой за отечество, пойди против войска вражьего!

Стал собираться в поход Илья Муромец. Любимый слуга молодой ему все эти годы коня берёг. Выехал Илья в чисто поле. В поле войска татарского видимо-невидимо. А в другой стороне стоят шатры белые: живут в них двенадцать русских богатырей. Стал их Илья уговаривать вместе с ним ехать против царя Калина. Говорит ему богатырь Самсон Самойлович:

— Не хотим мы помогать Владимиру: он своих слуг-бояр кормит, жалует, а нам, богатырям, ничего от князя нет.
Как ни просил Илья товарищей — никто не хочет ехать защищать князя Владимира. Отправился Илья один в чисто поле.

Несчастлив был его выезд: бил он, топтал врагов, а под конец к ним в плен попался. Привели его татары к царю Калину. Калин-царь встретил Илью ласково. Уговаривать начал:

— Не служи ты, Илья, князю Владимиру. Служи мне, царю Калину. Дам тебе одежду драгоценную, золотой казны без счета дам.

Отвечал ему Илья Муромец:

— Не нужны мне твои дары богатые. Буду не тебе служить, а родной земле!

И уйти хотел. А татары теснят его, не выпускают. Схватил тогда Илья одного татарина, начал им, как дубиной, других колотить. Пробился в чисто поле, вскочил на коня и поскакал. Был у него лук тугой, стрелы калёные. И пустил он стрелу в ту сторону, где богатыри, его товарищи, шатры поставили. Спали богатыри в шатрах. Прилетела стрелка, пала на грудь Самсона Самойловича. Мигом проснулся богатырь, других разбудил.

— Славные богатыри святорусские,видно, Илье плохо приходится: прилетела от него стрелочка калёная. Надо ему на помощь спешить. Садились богатыри на своих добрых коней, Илью Муромца выручать кинулись. Вышли они все вместе с Ильёй против войска татарского. Войско перебили, царя Калина в плен забрали. Голову ему отрубить хотели, да Илья удержал:

— Отвезём его в Киев,— говорит, —пускай Владимир-князь решит, как с ним быть.

Привезли царя Калина в славный Киев-град.
Упросил Калин Владимира:

— Не руби ты мне буйну голову! Буду я тебе вечно дань платить.

Согласился Владимир. На том они вражду и покончили.

Исцеление Ильи Муромца.

Жил во славном городе во Муроме крестьянин Иван Тимофеевич. Хорошо жил, всего в доме было вдоволь. Да одно горе его мучило: сынок его любимый, Илеюшко, ходить не мог: с детства не служили ему ноги резвые. Сидел Илья сиднем на печке в избе родительской ровно тридцать лет.

Ушли раз родители его в поле на работу крестьянскую. А к Илье под окно старички нищие, калики перехожие, забрели. Просят:

— Подай нам, Илеюшко, милостыньку. Да напои нас пивком.

Зазвал их Илья в избу, говорит им:

— Подал бы я вам милостыньку и пивком напоил бы —у нас в доме всего много —да видите: я недвижим сижу!

Три раза просили его калики перехожие, три раза Илья им отказывал.

— А ты попробуй-ка, Илья, с печки слезть,— нищие говорят.

Потянулся Илья, спустил ноги с печи, встал на них —диво дивное! Пошли ноги по избе, словно и не он, Илья, безногим был.

Скорёхонько сходил Илья в другую горницу за деньгами, подаёт старичкам. А те не берут, говорят:

— Теперь принеси нам напиться пива сладкого.

И в погреб Илья сбегал,— себя не помнит от радости, что поправился. Нацедил чашу пива сладкого, перед нищими поставил. А нищие попили да и говорят:

— Допивай, что в чаше осталось. Да вторую неси нам.

И из второй чаши они попили, а Илья опять остатки допил. И почуял он в себе здоровье богатырское, силу непомерную. Говорят ему калики перехожие:

— Проси, чтобы отец тебе жеребёночка купил. Пои его речной водой, корми пшеницей белояровой, давай ему по траве на росах кататься, валяться. Вырастет у тебя богатырский конь, хозяину товарищ. Заведи себе палицу тяжёлую, латы богатырские, нож булатный. Могучим богатырём, Илья Муромец, станешь. И не бойся с врагом в поле встретиться: тебе в бою смерть не писана. А теперь иди в поле, расскажи родителям, что с тобою случилось.

И исчезли калики перехожие, словно невидимки растаяли. Собрал Илья наскоро пищу, питьё и в поле побежал к родителям. Обрадовались родители, говорят:

— Поезжай, наше дитятко милое, в чисто поле, из чиста поля в славный Киев-град. Низко кланяйся князю с княгинею, войску русскому, богатырям-товарищам. Обходись со всеми вежливо.

Всё сделал Илья, как калики перехожие его научили. Коня себе богатырского выкормил, латы, оружие достал. Стал богатырём-великаном и отправился в Киев на службу к князю Владимиру.

Ласково встретил его Владимир стольнокиевский.

— Ты чей, добрый молодец? Ты какого отца, какой матери?

Отвечает Илья:

— Я из города из Мурома, из села я Карачарова, а зовусь я Илья Муромец. Позволь, князь, мне в чисто поле съездить, набрать себе дружину храбрую, друзей-товарищей.

Говорит ему Владимир Красно Солнышко:

— Поезжай ты во чисто поле, набирай себе дружину могучую. А оттуда приезжай ко мне на пир. Быть тебе старшим над всеми богатырями русскими.

Поехал Илья в чисто поле. Там в белых шатрах нашел он и Добрыню Никитича, и Алёшеньку  Поповича, и Дуная, и Чурилу, и Самсона Самойловича, и других богатырей. Подружились с ним богатыри-товарищи.

Поклонились они ему. Признали его самым сильным, самым храбрым из богатырей земли киевской.

Святогор и Илья Муромец.

Издалёка из чиста поля выезжал богатырь Илья Муромец. Едет он по полю, видит: перед ним вдалеке —великан-богатырь на могучем коне. Ступает конь по полю, а богатырь в седле крепким сном уснул. Догнал его Илья:

— Ты и вправду спишь или притворяешься?
Молчит богатырь. Едет, спит. Рассердился Илья. Схватил он свою палицу булатную, ударил богатыря. А тот и глаз не раскрыл. Во второй, в третий раз окликнул его Илья, стукнул —да так, что сам себе руку отшиб. А богатырь проснулся было, поглядел вокруг, почесался:

— Ох, и больно русские мухи кусаются!

Заметил он Илью, сунул его вместе с конём к себе в карман и дальше поехал. Конь его от тяжести спотыкаться стал.

Вспомнил тогда богатырь про Илью, вынул его из кармана испрашивает:

— Ты что, драться со мной хотел?

Отвечал ему Илья Муромец:

— Не хочу я с тобой драться. Давай лучше побратаемся.

Согласился богатырь. Побратались они — Святогор-богатырь и Илья Муромец. Сели, побеседовали, друг другу про себя порассказали. Дальше вместе поехали.

Приехали на гору Елеонскую. Глядят —чудо чудное: стоит на горе пустой гроб дубовый.

— А кому в этом гробу лежать суждено? —Святогор говорит. —Ты ложись-ка, Илья, в гроб, да померяй: не для тебя ли он?

Померил Илья Муромец —нет, не годится ему гроб: в длину длинён и в ширину широк. Улёгся в гроб Святогор. Гроб ему как по мерке пришёлся.

— А ну-ка, Илья, покрой меня крышечкой дубовой: полежу я в гробу, покрасуюсь.

Покрыл Илья крышкой гробовой своего старшего брата названного. Полежал Святогор и просит:

— Трудно мне дышать в гробу. Открой, Илья, крышку.

А Илье и не открыть никак.

— Разбей крышку мечом, — Святогор говорит.
Послушался Илья, стал крышку мечом рубить. Да что ни удар —поперёк гроба железный обруч вскакивает. Бьёт Илья вдоль и поперёк — вдоль и поперёк гроба железные обручи ложатся. Понял Святогор, что не выйти ему больше на свет. Говорит:

— Видно, тут мне и кончинушка пришла. Наклонись ко мне, Илья, дохну я на тебя, —у тебя силушки и прибавится.

— Силушки у меня своей довольно, —Илья отвечает, —коли мне ещё прибавить — земля меня носить не сможет.

И распростились тут братья названные. Остался Святогор в богатырском гробу лежать. А Илья Муромец поехал на святую Русь —рассказать в городе Киеве, какое чудо на горе Елеонской совершилось.

Святогор и тяга земная.

 Снарядился Святогор-богатырь во чисто поле гулять. Оседлал он коня, едет по полю. Ни с ним никого, ни навстречу ему. Пусто в поле, во раздолии. Не с кем Святогору силушкой померяться. А сила у Святогора огромная, непомерная.

Вздыхает богатырь.

— Эх, кабы столб на земле стоял, да был бы до неба высотою, да было бы в том столбе кольцо - ухватился бы за него, всю бы землю на руках поднял, всю бы землю поворотил!

И глядит богатырь — на дороге лежит сумочка перемётная. Потрогал её Святогор, рукой схватил. А сумочка лежит, с места не ворохнётся.

— Что за чудо? Что за тяжесть дивная?

Слез с коня богатырь, ухватился за сумочку. Не поднять. Принатужился, тянет,— по колена с натуги в землю ушёл. Тянет богатырь сумочку изо всех сил - а сам всё глубже да глубже в землю уходит. Всей мощи богатырской не хватило тягу земную осилить.

Так и не смог. Увяз в землю Святогор. Тут ему и конец пришёл.

Былина седьмая, о том, как богач Соловей Будимирович сватался за Забаву Путятичну.

Высока высота поднебесная,

Глубока глубота Океан-моря,

Широко раздолье по всей земле,

Глубоки омуты днепровские!

Из-за моря синего, из-за Лукоморья зелёного, из славного города Леденца выплывали-выгребали тридцать кораблей славного гостя Соловья Будимировича.

Хорошо все корабли изукрашены, а один корабль лучше всех. У того корабля вместо очей вставлено по яхонту, вместо бровей прибито по чёрному соболю, вместо усов воткнуты два острых булатных ножичка, вместо ушей вбиты два длинных копья мурзамецких. Вместо гривы на том корабле прибиты две лисицы рыже-бурые, вместо хвоста — два медведя заморские. Нос, корма у корабля стоят по-туриному, бока расписаны по-звериному.

Стоит на том корабле резная скамеечка, покрытая тиснёным бархатом, сидит на той скамеечке заморский гость Соловей Будимирович. По правую руку сидит его государыня-матушка Ульяна Васильевна. По левую руку сидит дружина его храбрая. Удалая дружина молодецкая, триста отборных молодцев. На ногах у них сапожки зелён сафьян, пряжечки серебряные, гвоздочки золочёные. Платье на них надето скурлат-сукна, на головках шапки-мурманки.

Играет Соловей в гусли звонкие яровчатые, потешает дружину свою храбрую да родную матушку Ульяну Васильевну. Струнку к струночке Соловей натягивает, струнки по голосу налаживает. Танцы ведёт из Нова-города, напевы из Ерусалима, малые припевки поёт всё заморские.

Говорит Соловей своим дружинникам:

— Ай же вы, братья-дружинники! Слушайте атамана старшего: вынимайте-ка шесты мерные, опускайте в быстру воду, меряйте вы матушку Непру-реку. Не попасть бы нам на пороги Непровские.

Вынимали дружинники шесты мерные, опускали в быстру воду, меряли матушку Непру-реку, проехали пороги опасные, пороги Непровские.

Говорил Соловей своим дружинникам:

— Ай же вы, братья-дружинники! Поднимайтесь-ка на мачту высокую, смотрите-ищите славный Киев-град. Не проплыть бы нам пристаней киевских.

Поднимались дружинники на мачту высокую, смотрели-искали славный Киев-град, высмотрели пристань киевскую.

Подходили корабли к пристани, бросали сходни на крут бережок. Брал Соловей свою золотую казну, сорок сороков чёрных соболей, да сорок сороков бурнастых лисиц, пошёл к князю Владимиру.

Приходил Соловей в высокий терем, во гридню во светлую, крест клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному, кланялся на все четыре стороны, князю с княгиней особенно. Поднёс Соловей князю дорогие подарочки: сорок сороков бурнастых лисиц, да сорок сороков чёрных соболей. Княгине поднёс дорогую ткань, камку заморскую белохрущатую. Не дорога камка — узор хитёр. Хитрости наведены на ней Царя-града, мудрости Ерусалима, замыслы самого Соловья Будимировича. Князю дары полюбилися, а княгине Апраксии — и того больше. Говорит Соловью князь:

— Ай ты, знатный гость Соловей Будимирович! Чем мне дарить тебя, чем жаловать? Пожаловать ли тебя городами с пригородками, пожаловать ли сёлами с присёлками?

Отвечал ему Соловей Будимирович:

— Ай же ты, Владимир Красно Солнышко! Не нужно мне городов с пригородками, не нужно сёл с присёлками. Разреши построить три терема златоверхие в Киеве. Не на улице, где бабы да девки калачи продают, да где малы ребята барышничают. Разреши построить в саду у любимой твоей племянницы, у молодой Забавы Путятичны.

Отвечал ему князь Владимир:

— Ай же ты, дорогой гость Соловей Будимирович! Ты построй-ка три терема во зелёном саду у Забавы Путятичны.

Приходил Соловей на свой корабль, говорил он дружинушке таково слово:

— Ай дружинушка моя храбрая! Вы снимайте-ка кафтаны скурлат-сукна, надевайте кожанки лосиные, вы снимайте сапожки зелён сафьян, обувайте вы лапти липовые. Берите-ка топорики острые, берите лопаты тяжёлые, секите дубья-колодья во саду зелёном, ставьте три терема златоверхие.

Дружинники долго не думали, поснимали они кафтаны скурлат-сукна, надевали кожанки лосиные, скидывали сапожки зелён сафьян, обували лапти липовые, брали топорики острые, да лопаты тяжёлые, стали сечь-рубить дубьё-колодьё во зелёном саду. Построили во саду три терема златоверхие, да с сенями с нарядными. Одни сени решётчатые, другие сени стекольчатые, третьи сени красна золота.

Утром ранёшенько вставала молодая Забава Путятична, глядела в окошко крашеное, увидала чудо чудное: во зелёном саду вдруг стоят три терема златоверхие. Брала Забава служанок да нянюшек, выходила в сад подивиться на чудо чудное. Послушала они у первого терема — говорят шёпотом, Богу молятся. То Соловьёва матушка молитву творит. Послушала у другого терема — звенит-бренчит красно золото. То Соловьева дружина считает золоту казну. Послушала у третьего терема — там музыка гремит, играет Соловей на звонких гуслях яровчатых. Струнку к струночке Соловей натягивает, струнки по голосу налаживает. Танцы ведёт из Нова-города, напевы из Ерусалима, малые припевки поёт всё заморские.

Убегала тут Забава от служанок, от нянюшек, забегала в третий терем. А в тереме-то все расписано по-небесному: на небе солнце — и в тереме солнце, на небе месяц — и в тереме месяц, на небе звёзды — и в тереме часты звёздушки.

От такой красоты невиданной подломились у Забавы ножки резвые. А Соловей догадлив был, подхватывал девицу за белы ручки, говорил слова ласковые:

— Чего ты, Забавушка, испугалася? Или не видела добра молодца?

Отвечала ему Забава Путятична:

— Ай же ты, удалой добрый молодец! Я-то девица на выданье. Вот сама пришла за тебя свататься.

Говорил ей Соловей Будимирович:

— Ай же ты, молодая Забава Путятична! Всем ты мне полюбилася, да одним только не понравилась: что сама ты себя просватываешь.

Забаве тут стыдно стало, побежала она из терема златоверхого в свои палаты белокаменные. А Соловью того и нужно было. Приходил он к князю Владимиру, крест клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному. Говорил Соловей таковы слова:

— Ай же ты, князь Владимир стольно-киевский! Приехал я к вам по делу доброму — свататься за молодую Забаву Путятичну.

Князь Владимир долго думать не стал, отдавал Забаву за Соловья Будимировича. Пошли тут они в церковь Божию, обвенчалися, устроили пир на весь Киев, на всех князей да бояр, на всех могучих русских богатырей.

Садился Соловей с молодой женой на свои корабли, да поплыл к морю синему, к Лукоморью зелёному, к славному городу Леденцу.

Былина третья, о том, как Ставр Годинович попал в княжеский погреб, и как умная жена Василиса Микулична его оттуда вызволила.

Раз во стольном граде во Киеве у ласкова князя Владимира было пированье-почестной пир на многих князей да бояр, на могучих удалых богатырей. Вполсыта гости наедалися, вполпьяна гости напивалися, стали хвастаться. Умный хвастает доброй матушкой, глупый хвастает молодой женой, иной хвастает добрыми конями, а иной — шёлковыми штанами.

А князь Владимир по горенке по столовой похаживает, между столиками дубовыми погуливает, кудрями жёлтыми потряхивает, говорит Владимир таковы слова:

— Все вы, молодцы, пьяны-веселы, на честном пиру порасхвастались. Один сидит гость Черниговский, богатырь Ставр Годинович — не ест, не пьёт, не кушает, лебеди белой не рушает. Сидит Ставр, ничем не хвастает.

Отвечает ему гость Черниговский, богатырь Ставр Годинович:

— Ай же ты, князь Владимир стольно-киевский! Есть у меня отец да матушка, да ими ли добру молодцу хвастаться? Полны конюшни стоялые добрых коней, да полны погреба шёлковых штанов, ими ли добру молодцу хвастаться? Есть у меня молода жена — да ею ли доброму молодцу хвастаться? А молода жена моя Василиса Микулична умна да хитра, всех князей-бояр твоих она продаст да выкупит, тебя самого с ума сведёт.

На пиру тут все призамолкнули, князь Владимир разобиделся, велел Ставра схватить да в глубок погреб на овёс да воду посадить. Кричит князь, надрывается:

— Посадите-ка Ставра на овёс да воду, да пошлите-ка за его молодой женой! Посмотрим, как она его из глубокого погреба вытащит, всех князей-бояр продаст да выкупит, а меня, князя Владимира, с ума сведёт.

Был у Ставра Годиновича человек свой в Киеве, садился он на добра коня, мчался в землю Черниговскую, приезжал на широкий Ставров двор, говорил молодой жене Василисе Микуличне:

— Ай же ты, Василиса Микулична! Сидишь ты тут, прохлаждаешься, невзгоды над собой не ведаешь. А твой Ставр Годинович в Киеве посажен во глубок погреб на овёс да воду. Похвастал Ставр тобой, молодой женой, что бояр-князей ты Киевских продашь да купишь, а самого князя Владимира с ума сведёшь.

Молодая жена Василиса Микулична думу думала, говорила она таковы слова:

— Деньгами мне Ставра не выкупить, силой мне Ставра не выручить. Могу я Ставрушку выручить только хитрой догадкой женскою.

Позвала Василиса служанок своих верных, велела рубить себе косы русые, справляла причёску себе молодецкую, надевала богатое платье посольское, садилась скорым скоро на добра коня, да скакала в стольный Киев-град с тридцатью отроками.

До полдороги они не доехали, повстречали послов из Киева. Спрашивают те послы Киевские:

— Ай вы гой еси, удалые добры молодцы! Куда вы едете, да куда вас Бог несёт?

Отвечала им Василиса Микулична таковы слова:

— Едем мы из дальней земли, из Золотой орды, от злого царя Етмануила Етмануиловича. Я грозный посол Василий Микулович, еду к князю Владимиру брать с него дани-невыплаты за двенадцать лет, за каждый год по три тысячи. А вы за какой нуждой куда едете?

Послы Киевские призадумались, говорят они таковы слова:

— Едем мы в Чернигов к Ставру Годиновичу, двор его опечатывать, молоду жену его в Киев везти, пред светлы очи князя Владимира.

Говорит им Василиса Микулична:

— Прежде был там постоялый двор, нынче заезжали, никого не видели. Молодая жена его убиралась за море в землю дальнюю, в Золотую Орду.

Послы Киевские тут разворачивались, поскакали назад в стольный Киев-град, приходили пред светлы очи князя Владимира, говорили ему тихохонько, что едет к нему грозный посол из Золотой орды брать дани-невыплаты за двенадцать лет за каждый год по три тысячи.

Князь Владимир тут приужахнулся, закручинился князь, запечалился, сел с боярами совет держать, как из той беды выкручиваться.

Приезжает тут Василиса Микулична с тридцатью отроками ко городу ко Киеву, ставит повыше Киева на Непре-реке шатёр белополотняный. Василиса тридцать отроков в том шатре оставила, сама поехала в стольный Киев-град ко князю Владимиру.

Приезжает она на широкий двор, коня вяжет к столбу точёному, к кольцу золочёному, идёт в гридни светлые, крест кладёт по-писаному, поклоны ведёт по-учёному. Говорит она князю Владимиру:

— Ай же ты, князь Киевский, Владимир Красно Солнышко! Я грозный посол Василилий Микулович, прибыл я из дальней земли, из Золотой Орды, от злого царя Етмануила Етмануиловича, брать с тебя, Владимир, дани-невыплаты за двенадцать лет, за каждый год по три тысячи.

Выходила тут князя Владимира добрая матушка, увела она князя из гридни светлой, говорила ему тихохонько:

— Ни о чём, государь, не печалуйся, то не грозный посол, то ставрова жена Василиса Микулична. Вижу я на ней все приметы женские — по двору идёт, будто уточка плывет, по горенке идёт — ступает частенько, на лавку садится — коленки жмёт, ручки у неё беленьки, пальцы тоненьки, от перстней следы хорошо видны.

Решил князь Владимир того посла испытать. Сажал он его за столы дубовые, за скатерти браные, потчевал яствами сахарными, поил медами стоялыми, говорил таковы слова:

— Ай же ты, грозный посол Василий Микулович! Не охота ли тебе погулять-распотешиться, с моими борцами на кулачки поборотися?

Отвечает ему Василиса Микулична:

— Смолоду я по улицам погуливал, с ребятами шутки пошучивал. Есть охота мне погулять-распотешиться, с твоими борцами на кулачки поборотися.

Выходила Василиса на широкий двор, брала она одного борца в руку правую, брала другого в руку левую, навстречь их лбами сталкивала, назад раскидывала — борцы те на сырой земле лежат.

Побежал тут князь Владимир к родной матушке, говорит таковы слова:

— Называешь ты того посла женщиной? Да у нас таких борцов и среди богатырей не было.

Отвечала ему родная матушка:

— Узнаю все повадки её женские. По двору идёт — словно уточка плывёт, по горенке идёт, ступает частенько, на лавку садится  — коленки жмёт, ручки у ней беленьки, пальцы тоненьки, от перстней следы хорошо видны. То не грозный посол, то ставрова жена Василиса Микулична.

Решил князь Владимир посла опять испытывать. Говорит он послу таковы слова:

— Ай ты грозный посол Василий Микулович! Не горит ли душа у тебя погулять-распотешиться, с моими стрельцами из лука пострелять да в острие ножовое?

Отвечает ему Василиса Микулична:

— Сызмальства я стрельбу люблю, горит душа в острие ножовое с твоими стрельцами пострелять.

Выезжала Василиса со стрельцами княжескими в чисто поле, стали стрельцы стрелять. Первый стрельнул — недострельнул, второй стрельнул — перестрельнул, третий стрельнул — мимо попал. Брала Василиса Микулична свой тугой лук, клала стрелку калёную, тетивочку шёлковую за ухо натягивала, стреляла за триста сажень. Попала та стрелка в острие ножовое, раскололась стрелка на две половиночки, весом равные.

Говорит князь Владимир своей матушке:

— Назовёшь ты того посла женщиной? Да у нас таких стрельцов и среди богатырей не было.

Отвечает ему родная матушка:

— Видны все приметы её женские. По двору идёт — словно уточка плывёт, походка частенька, на лавку садится — коленки жмёт, повадка скромненька. Ручки у ней женски-беленьки, пальцы у ней женски-тоненьки, от златых перстней следы хорошо видны. То не грозный посол, то ставрова жена Василиса Микулична.

Решил Владимир посла сам испытывать. Достаёт он тавлеи золочёные, садится с послом играть в шахматы. Раз играют — Василиса выиграла, другой играют — Василиса выиграла, третий играют — Василиса шах и мат поставила.

Говорит тогда Владимир Василисе Микуличне:

— Ай же ты, грозен посол Василий Микулович! Нет у меня даней выходов за двенадцать лет, нет по три тысячи за каждый год. Опустели погреба мои княжеские, истощилась золотая казна. Хоть бери меня самого с моими боярами, да с моей родной матушкой.

Отвечала ему Василиса Микулична:

— Ты, Владимир-князь, мне не надобен. Отдавай мне тогда в жёны свою молодую племянницу, красну девицу Забаву Путятичну.

Выходила тут в гридню владимирова матушка, говорила князю тихохонько:

— Не с ума ль ты сошёл, князь-государь! Не выдай девицу за женщину! То не грозный посол, да не сват-жених, то Ставрова жена Василиса Микулична.

Решила Владимирова матушка посла сама проверить, говорила Василисе таковы слова:

— Ай ты грозный посол Василий Микулович! Ведь устал ты с дальней дороженьки, притомился от потехи богатырской. Протоплю тебе баньку я жаркую, сходишь с князем Владимиром в баньке попаришься.

Протопили тут баньку им жаркую, князь Владимир в ту баньку собирается, шайки-веники раскладывает. А Василиса скорым-скоро в ту баньку запрыгнула, одной рукой быстро разделася, другой скоро помылася, назад оделася, да из баньки навстречу Владимиру выскочила. Говорит ей Владимир:

— Быстро ты, посол паришься!

Отвечает ему Василиса Микулична:

— Ваше дело — париться по-домашнему, а наше дело — по-дорожному. Недосуг мне мыться-париться, охота мне с Забавой Путятичной играть свадебку.

Говорит Василисе владимирова матушка:

— Ай же ты грозный посол Василий Микулович! Отложи-ка ты свадьбу до завтрева, не желаешь ли после жаркой баньки отдохнуть в спальне тёплой, на перине пуховой?

Постелила владимирова матушка послу перину пуховую, да не просто так постелила, а с умыслом. Если бы посол мужчиной был, осталась бы ямка на перине вверху от широких плеч, а если бы посол была женщина, осталась бы на перине ямка в низу от широких бёдер.

Входила Василиса Микулична в спальню тёплую, ложилась на перину пуховую. Да не просто так ложилась, а с умыслом. Ногами ложилась она на подушечку, головой ложилась в другую сторону.

Наутро приходила в ту спальню владимирова матушка, смотрела на перину пуховую, видела вверху ямку, где плечам богатырским быть. Делать нечего, стали играть с Забавой Путятичной  свадебку.

Завёл Владимир тут столованье-пир свадебный, все на том пиру пьяны-веселы, только Василиса Микулична грустна сидит. Спрашивает её князь Владимир:

— Что же ты, Василий, сидишь невесел, буйну голову повесил?

Отвечает ему Василиса Микулична:

— Что-то невесело мне, не пьётся, не кушается, весёлых песен твоих не слушается. Нет ли у тебя весёлых гусельщиков? Поиграли бы они нам в гусельки яровчатые.

Выпустил Владимир весёлых гусельщиков с гусельками яровчатыми, поют-играют, а Василиса все в печали сидит. Говорит она Владимиру:

— Слышал я, Владимир, сидит у тебя в погребе боярин Ставр Годинович. Вот он горазд в гусельки играть яровчатые.

Князь Владимир себе думает:

— Выпустить Ставра — не видать Ставра, а не выпустить Ставра — обидеть посла.

Не посмел он посла обидеть, велел выпустить Ставра из погреба глубокого, привести на пир свадебный. Приходил Ставр Годинович, гусельки налаживал, да пошёл играть. Играл он танцы великие, припевки припевал из-за синя моря, развеселил посла ордынского. Говорит тут Василиса Микулична:

— Ай же ты, Владимир князь стольно-киевский! Отпусти ты мне Ставра до бела шатра, пускай послушает его дружина моя храбрая.

Князь Владимир себе думает:

— Отпустить Ставра — не видать Ставра, не отпустить Ставра — прогневить посла.

Не посмел Владимир посла гневить, отпустил Ставра до бела шатра. Приехали они к белу шатру да к тридцати отрокам, Василиса в шатре платье посольское скинула, да надела платье женское. Говорила Ставру Годиновичу:

— Узнаёшь ты теперь меня, Ставр сын Годинович?

Говорил ей Ставр:

— Ай да ты, добрая жена Василиса Микулична! Вызволила меня из глубока погреба. Поедем с тобой в славный город Чернигов.

Говорила ему Василиса Микулична:

— Не честь-хвала тебе, добру молодцу, воровски уехать из Киева. Поедем назад ко Владимиру, весёлую свадьбу доигрывать.

Приезжали Ставр с Василисой опять в стольный Киев-град, говорил Ставр князю Владимиру:

— Ай же ты, солнышко Владимир-князь! Просватал ты свою племянницу за мою добрую жену!

Тут Владимиру стыдно стало, говорил он таковы слова:

— Правдой хвастал боярин Ставр Годинович! Хитра-умна Василиса Микулична, с ума меня свела, наделал я смеху на святую Русь.

А Ставр и Василиса с Владимиром попрощалися, да поехали к славному городу Чернигову, к посельям своим дворянским, к палатам своим белокаменным.