МИХАИЛ КОЦЮБИНСКИЙ
МАЛЕНЬКИЙ ГРЕШНИК
I
Дима, восьмилетний мальчик, выскочил из душной низенькой хаты, которая по самые окна вошла в землю.
На улице было лучше, чем в доме. Солнышко высоко уже и пригревало. Снег так блестел, что Дима не мог на него смотреть и хлопал глазами. Была оттепель, с крыш капало, с бугорка сбегали, словно весной, ручейки талой воды, воробьи весело щебетали, козы рыскали по площади, не осталось ли где на рынке хоть немного сена от вчерашней ярмарки. Это тепло, этот, словно весенний, день среди зимы влекли Диму, тащили его в даль, на волю, вон в тот город, вздымающийся до голубого неба торчащими верхушками церквей, зелеными и красными крышами на каменных строениях. Но мать его, Ирина, исходя с ведрами на ежедневную работу, велела ему сидеть дома. Поэтому-то Дима был печальный. Он следил глазами за матерью, которая, согнувшись под тяжелыми ведрами, полными воды, переходила улицу, видел, как в грязных хижинах вдоль улицы отворялись двери, высовывались оттуда женщины и кричали на его маму:
- Ирина! А несите быстрее воды, потому что бочка пустая!
Диме на минутку жалко стало матери, - слабая не слабая - весь день должна носить воду, зарабатывать на хлеб.
Но не такая была погода, чтобы грусть задержался в его сердце. Все вокруг было такое радостное, веселое, что из памяти Димы вылетели и мать, и приказ ее сидеть дома. Он не заметил, как сами ноги, обутые в здоровые заскорузлые сапоги, вынесли его на улицу. Дима дернул по дороге за хвост козу и весело засмеялся, увидев, как коза забавно закрутила рогатой и бородатой головой. Далее, вцепившись сзади в барские сани, проехал до моста, а оттуда, шкребя здоровыми сапогами и иногда скользя, побежал через мост в город.
На Диме был старый рыжий мамин кафтан с клочками ваты, которые висели сквозь дыры с потрепанной одежды, длинные рукава телипались ниже рук, мешали ему. Русую головку прикрывал старенький картузик с оторванный козырьком. Но, несмотря на свои непышные одеяния, Дима весело смотрел на мир Божий здоровыми серыми глазами, весело подпрыгивал по оживленным улицам.
Вдруг он остановился, жалобно скривил лицо и потянул руку какого-то господина, который проходил по улице.
- Дайте копейку!., Мама слабые!., хлеба нет...
Господин взглянул на бледный вид мальчика, на его одежду и полез в карман.
Дима побежал дальше, зажимая в руке медную монету. Это Гаврилка так научил. О, тот Гаврилка умный и сильный, страх какой сильный!.. Но где же он, Гаврилка?
- Дима, а сюда!..
Дима узнал знакомый голос и остановился.
- Ну, что? - поздоровался Гаврилка, подходя к Диме.
- А смотри, что имею! - похвастался тот десяткой, которую выпросил у господина.
- Мало! - решил Гаврилка. - Что за нее купишь? Проси еще, и не ленись, кривись хорошо, как среда на пятницу, и приговаривай жалобно: «Дайте, милостивый господин, дайте... мама умирают... я есть хочу!..» И не отставай, за полы хватай, пока даст.
Дима усмехнулся.
- Разве я не знаю? Ты же меня учил... А ты почему не просишь? - спросил он у товарища.
- Вот выдумал! Сказано: малое - дурное. Мне никто не даст, потому что я уже большой, мне уже десять лет, и одежда на мне целая, не такая, как твой кафтан... не плошай! - вдруг толкнул Гаврил Диму под бок.
Дима понял и побежал за каким-то господином, протягивая руку.
- Дайте, господин милостивый... хоть копейку дайте... мама умирают... два дня без хлеба сидим.
- Проси еще! - говорил Гаврилка, отбирая выпрошенные деньги. - Беги за той госпожой, что на голове перышки болтаются.
Дима побежал и еще что-то принес.
- А где же Марийка? - спросил он.
- А там где-то на улице с детьми играет... Мария! Эй!
Через минуту подбежала Марийка, так замотанная здоровым платком, что только острый красный носик выглядывал на свет Божий, словно разнюхивая, нет ли где чего интересного.
- Знаете что? - собрал совет Гаврилка. - Есть немного денег... А сегодня утром видел медовики в пекарне... ну, такие, что никогда не видел... Вот тебе лепешка, а на коржике словно сметана сладкая-сладкая... сверху помазанные красным и притрушены маком... - Гаврилка сплюнул, потому что ему набежало полный рот слюны. - А на самом верху, представьте себе... вишня! Как - будто только ее с дерева сорванная.
- Да?! - вскрикнули сразу Маша с Димой.
- Ей-Богу... пойдем купим!
- Пойдем!
- А на шостак возьмем сигарет, - добавил Гаврилка.
- И спичек!
И дети, словно стая воробьев, снялись с места и покатили по улице.
- Берегись! – гукнуло что-то сзади и резвыми лошадьми проскочило мимо детей.
- Лови!., лови его! - вскрикнул Гаврилка, и все трое изо всех сил побежали наперегонки за санями.
Дима с Гаврилком вцепились сзади за сани и прячутся. Но, оглянувшись, они рассмеялись громко. А как же: Марийка, догоняя сани, поскользнулась и шлепнулась прямо в лужу. Грязная вода стекает с мокрой юбки, а Маша стоит, еще и пальцы растопырила, вымазанные в болоте. На беду, услышал тот хохот извозчик и ударил назад кнутом. Дима с Гаврилком попадали с шумом на землю. Ребята подбежали к Марии.
- Мария, откуда ветер дует? - зацепил ее Гаврилка, дернув за конец платка.
- Мария, откуда ветер дует? - дернул с другой стороны Дима.
- Не трогай, иначе маме скажу! - захныкала Маша, шмыгая красным носом.
Ребята пошутили немного, а дальше с неугомонной Марией поехали на базар.
Гаврилко накупил медовиков, сигарет и спичек. Все трое пристроились где-то под забором и поделились лакомством. Гавриле, конечно, досталось больше. Полакомившись, он достал из кармана сигареты и дал одну Диме.
- Дай и мне! - отозвалась Маша.
- На, если хочешь!
Дима затянулся сигаретой и покраснел весь от едкого дыма, аж слезы на глаза набежали. Однако он не бросил сигареты, боясь насмешки Гаврилы.
Маша закашлялась.
- Тьфу на них! Такое горькое и нехорошее курят, - сказала она, бросая сигарету.
- Эх, баба! - с презрением сплюнул Гаврилка, хоть его и самого тошнило от сигареты.
- А теперь айда бить того парня, который нас доставал вчера! - придумал Гаврила.
Все снялись и подались среди улицы.
Парня не нашли, а так прошатались в городе до вечера.
- Гляди же, Диме, выходи завтра! - приказал Гаврил.
- А как мамка не пустят?
- То убеги!
Дима бежал через мост, пошкрябуя здоровыми сапогами, и с ужасом думал, что скажет ему мама за непослушание.
А мамка ничего не сказала: она лежала на полу и стонала. Увидев наконец Диму, Ирина ответила:
- И где ты бродишь, негодник? Возьми там кашу в печи и поужинай!
Дима выел из горшка кашу, лег возле матери и сейчас же заснул.
Ему снились воробьи, козы, лакомства и другие утешения бедных детей.
II
На следующий день Ирина еле поднялась с постели; она взялась за ведра, чтобы пойти на работу, но почувствовала, что у нее нет силы.
- Чего-то я заболела, Дима, - отозвалась Ирина, - сил нет... Я немного полежу, а ты сбегай в город и купи хлеба... Вот тебе деньги... И не задерживайся...
Грустно было Диме, жалко больной мамы, но только до порога хаты. За порогом он забыл и маму, и свои заботы. Солнышко грело, как и вчера, небо синело в вышине чистое, безоблачное; ручейки журчали что-то между собой, по снегу прыгали желтобрюшки и снегири. Весело! Дима с радостным сердцем трюхав по льду, зажимая в горсти деньги на хлеб.
И тут, именно возле города, появился Гаврилка с санками, а на них сидела Марийка.
- Садись, подвезу! - крикнул он на Диме.
Митя с разгона запрыгнул на санки, чуть не опрокинул Марийю, и Гаврил повез их, мотая головой и ржа, как лошадь.
- Тпру! Дай, Гаврилка, я повезу!
Дима соскочил с саней и взялся за веревку.
- А что это у тебя в горсти? - тронул его за руку Гаврил.
- Деньги... мамка на хлеб дали.
- Дай сюда!
- Да, нельзя - мамка бить будет.
- Глупый! скажешь: потерял, то и не побьют. Давай!
Дима, немного колеблясь, отдал деньги.
- Вот что я вам скажу, - начал Гаврилка. - Я тому парню, что нас то и дело задевает, таки намял вчера уши. Но он хвастался: как соберу, говорит, товарищей, тогда не попадайтесь нам на глаза. А мы себе знаете, что? Мы себе купим ножички, тогда они не посмеют подступиться, как покажем ножи.
Мысль купить ножи очень всем понравилась. Дети метнулись в магазин и купили три ножика. Остались еще два шага, за которые не знали, что купить.
- А я есть хочу! - отозвался Гаврилка.
- И я! И я!.. - вскрикнули вместе Дима и Маша.
- Беги попрошайничать, Димочка! - приказал Гаврилка.
Как на беду, сегодня не везло, хоть Дима очень жалобно кривил лицо и просил, как сирота:
- Дайте сиротинке копеечку... сжальтесь над голодным!..
Никто ничего не давал, а кушать хотелось.
- Эх, что это твое попрошайничество! А вот тот дед слепой, сидящий возле моста, - вот он имеет полную сумку всякого добра: там тебе и бублики, и яблоки, и медовики!.. - облизнулась Марийка, представив лакомства в сумке .
У Гаврилы в голове промелькнула мысль.
- Знаете что? Торба будет наша! - решил он.
- Ага, так тебе дед и даст: ты за сумку, а он тебя палкой! - соревновалась Марийка.
- Не бойся! Сделаем так: ты, Маша, купишь за двоячку булку и подашь деду, а как дед прятать ее в сумку, мы вдвоем с Димой, - я с одной стороны, а он с другой, - черкнем ножиками по веревке... Марийка схватит сумку и наутек, а мы за ней!.. Хорошо, Дима?
- Ага, «хорошо»! А как дед сверху клюкой?
- Не бойся, не попадет! Айда!
Слепой дед пел набожные песни и не представлял своего бедствия. Он, пряча в сумку булку, обещал Марийке «спасения душеньки», когда вдруг почувствовал, что его сумка куда-то ползет, что ее уже нет!
- Караул! Грабят! - заорал дед, но в ответ на его крик застучали ноги беглецов.
Уже Гаврила делит добычу, притаившись со своей группкой за поленницей дров на чьем-то дворе.
Дима чувствует детским сердцем, что так поступать, как они поступают, плохо, но боится и намекнуть о этом, ибо Гаврила просвета не дал бы, насмехаясь.
Вот и вечер. Дима знает, что ему пора уже домой, но он боится появиться к матери без хлеба и без денег. Ведь мать, наверное, накажет его!.. Сия мысль так грызет Диму, что он делится с Марийкой.
- Оставайся у нас! - решает Маша. - А завтра мать забудет, и обойдется тебе так.
И Дима впервые в жизни ночует под чужой крышей, далеко от матери.
На третий день вновь игрушки, смех, лакомство. Но к вечеру Дима замечает, что ему почему-то тревожно на сердце. Так чего-то хочется домой, к матери. Пусть уже и побьют его, только чтобы быть дома, чтобы услышать голос мамочки. Дима не выдерживает более, бросает своих товарищей и бежит домой. Ему хочется прижаться к матери, извиниться, поцеловать ту руку, что не раз ласково гладила его по головке. А дома ли сейчас матушка, или еще носят воду?
Вот идет навстречу женщина, у которой они снимают дом, она, наверное, знает...
- Тетушка, мамка уже дома, или еще воду носят? - подбегает к ней Дима.
Женщина становится и грустно качает головой.
- Относила она уже свое, деточка!.. Уже больше не понесет! - со слезами в глазах говорит женщина.
Дима не понимает смысл этих слов, но что-то сжимает его сердце. Он видит слезы на глазах у женщины, и беспокойство охватывает его.
- Сиротка ты несчастный!.. Уже твоя мать где-то с Богом беседует... - рыдает вдруг женщина и хочет приласкать Диму.
Но Дима вырывается из объятий и бросается дальше. Он все понял, и страшная безнадежность обняла ему сердце.
- Матушка моя!.. - кричит он. - Матушка! - Слезы текут ему по лицу, маленькое сердце рвется от боли, а Дима бежит все дальше и ничего не видит перед собой. Он давно уже потерял своего картузика, несколько раз падал на скользкой дороге, полы рыжего кафтана, словно крылья, разлетаются под ним от быстрого бега, а он все бежит дальше и кричит:
- Матушка моя!., матушка моя родимая!..
Но что это? Чей это гроб везут на санях?
«Это мою мамку везут хоронить», - думает Дима и изо всех сил рвется вперед.
Он не видит, что за ним мчат лошади, не слышит, как кричат: «Берегись!». А лошади уже близко, вот они дышат горячим паром над Диминой головой, вот останавливаются над ним, рвутся вперед... и Дима исчезает где-то под лошадиными копытами...
III
Дима лежит в больнице. Сломанную ногу его взяли в тиски; нога уже не так болит, как попервой, и Дима может подняться на постели. Он рассматривает просторную комнату, где лежат больные, смотрит на сестру милосердия, что наклонилась над больным, и останавливает взгляд наконец на своем столике. Там, между всякими бутылочками с лекарствами, краснеет колодочка с его ножика. Ох, тот ножик! Он напоминает Диме столько неприятностей, столько грусти, что Дима не может смотреть на его.
«Может, мама кушать хотели, как я покупал ножики... может, они голодные и умерли, не дождавшись хлеба... Не скажут матушка, не признаются, потому что нет уже на свете... и никого у меня нет... сиротка я безродный... И простят ли мне матушка за все, что я натворил? - думает Дима, не вытирая слезы, что скатились ему на лицо. - Это Бог наказал меня: зачем было обманывать всех, прося для больной матери? Зачем было говорить, что я сиротка?.. Вот теперь Бог и дал так... А все тот Гаврилка: недобрый он парень, он меня на все подбивал... Нет, я недобрый, что слушался Гаврилко... Не простит мне Бог, не простит...»
И Дима смотрит в угол, где из черных рам смотрит на него суровое лицо Бога-отца, и кажется Диме, что не стоит он прощения, что никто не простит ему его вине...
«Что со мною будет? - беспокоят мысли детскую голову. - Где я денусь?.. Кто меня накормит, кто оденет меня, калеку ненужного?.. Опять побираться?.. Нет, не буду, не хочу и видеть того Гаврилка, что научил меня руку протягивать... Буду что-то делать, на хлеб зарабатывать. Добрые люди помогут... А где же те добрые люди? Есть! Я знаю, что есть! Ведь матушка не зря говорили, что мир не без добрых людей!..»