Феномен К.Э.Циолковского

ФЕНОМЕН К.Э.ЦИОЛКОВСКОГО

Если сегодня вы приедете в Калугу, то, сойдя с электропоезда, увидите город, которого Циолков­ский никогда не видел: совершенно новый, каменный город, несоизмеримый с Калугой конца XIX века по своим коммунальным удобствам, бла­гоустроенности и чистоте, но лишенный того особого очарования, которое есть во всех старинных русских городах. Ведь история Калуги тянется к нам от 1471 года, когда впервые помянул его литовский князь Ольгерд в грамоте к патриарху Филофею. Поселение тут, конечно, и раньше существовало: городки земли Калужской одни из самых древних на Руси: Таруса — XIII век, Боровск — XIII век, а маленький Козельск, ошеломивший хана Батыя невиданным упорством своих защитников, старше самой Москвы. Славная история Калуги пестра и многолика, но сегодня нерасторжимо уже и навечно связана она с Циолковским — калужским мечтате­лем, как называют его. И если, сойдя с электро­поезда, пойдете вы сегодня в гости к Константину Эдуардовичу, прошагать вам придется через весь город — новый и старый,— но вы не заблудитесь, потому что каждый калужанин, старый или молодой, покажет вам дорогу к мемориальному музею - первой достопримечательности города.

Дом Циолковских в Калуге.

Музей — в одном из домиков, где жила семьи Циолковских,— стоит в конце круто бегущей к Оке улочки и отличается от соседних домиков разве что аккуратностью подкраски да мемориальной доской на фасаде. По величине, архитектуре и внутренней

своей планировке напоминает тысячи подобных домиков, в которых и сегодня живут в России. И все - таки это совсем необыкновенный, единственный для нас домик, в веках прославленный своим великим и странным хозяином.

К.Э.Циолковский в своём калужском доме.

О домике этом написано немало статей и книжек, несчетно сфотографирован он и отснят на киноплен­ку. Еще больше написано о Циолковском. Может быть, о Циолковском даже чересчур много написано. Вернее, чересчур много одинакового.

Книги К.Э.Циолковского, изданные учёным в Калуге на свои скудные учительские деньги.

Став сегодня гранитным и бронзовым, невольно он словно отодви­нулся от нас, его потомков. Случись такое, это была бы огромная несправедливость. Несправедливость именно по отношению к Циолковскому, который всю жизнь отдал как раз нам, потомкам. «...Мне не приходит в голову мысль,— зачем я буду хлопотать о том-то и том-то, если я его не дождусь, если «эти хлопоты вызывают с моей стороны жертвы, сокращают эту жизнь и ухудшают ее,— искренне писал Константин Эдуардович.— Ведь если заботиться только о себе, о моменте, то большая часть преобра­зований, подобных новому алфавиту, мало выгодна. Но надо подумать о жизни человечества, о существо­вании поколений».

Труд каждого большого ученого устремлен в будущее, но мало найдется во всей истории людей, которые бы довольствовались столь немногим при своей жизни, оставив столь богатое наследство своим потомкам, как сделал это Циолковский. Даже сего­дня не можем мы понять или хотя бы представить себе величину этого подарка. Через 100 лет после рождения Циолковского об этом говорил Сергей Павлович Королев:

«В настоящее время, видимо, еще невозможно в полной мере оценить все значение научных идей и технических предложений Константина Эдуардо­вича Циолковского, особенно в области проникнове­ния в межпланетное пространство. Мне посчастливилось однажды достать на не­сколько дней и прочесть три десятка тех самых, ставших теперь такой большой библиографической редкостью, книжек, которые Циолковский издавал в Калуге на собственные скудные учительские день­ги. Книжки эти очень разные: фантазии и расчеты, рассуждения и чертежи. Есть среди них такие, которые навсегда вошли в историю мировой науки. Есть и такие, которые читаются с улыбкой: прошед­шие десятилетия много изменили и в мире техники, и в мире общественно-политических идей. Но вне за­висимости от форм изложения и тематики во всех этих книжках повсюду блестят самородки гениаль­ных,

фантастически точных предвидений. Я сделал тогда выписки, еще не зная, что буду писать эту книгу, просто так, для себя, и, конечно, далеко не все, нужное мне сейчас, выписал, но даже этого, думаю, хватит, чтобы вы все поняли»...

Возьмем науку об атомном строении вещест­ва — фундамент современной физики, краеугольный камень материалистической философии, первую главу истории множества наук. Повторяя (возможно, и не зная этого) ленинскую мысль о неисчерпаемости атома, Циолковский замечает: «Плотный и недели­мый атом Лукреция и Лавуазье оказался мифом. Наверно, и элемент атома — электрон окажется та­ким же мифом». Через несколько лет уже более точно: «Рассудок и история наук нам говорят, что наш атом так же сложен, как планета или Солнце». Еще через два года: «Атом есть целая вселенная, и он так же сложен, как космос».

Еще не существовали сколь-нибудь убедительные работы о ядерных реакциях во Вселенной, когда Циолковский писал о том, что «причина сияния небесных тел заключается, вероятно, и в работе тяго­тения и в химической энергии». В 1912 году, неза­висимо от француза Эсно-Пельтри, он говорит о радиоактивном распаде как о возможном источнике энергии для звездолетов: «Думаю, что радий, разла­гаясь непрерывно на более элементарную материю, выделяет из себя частицы разных масс, двигающиеся с поразительной, невообразимой скоростью, недале­кой от скорости света... употребление его могло бы давать, при одинаковых прочих условиях, такую скорость реактивного прибора, при которой достиже­ние ближайшего солнца (звезды) сократится до 10—40 лет».

Циолковский считал, что образования вокруг звезд планетных систем не нечто невероятное и ред­чайшее, а закономерный этап эволюционных процес­сов Вселенной. Потребовались многие годы, прежде чем это предположение получило подтверждение в недавних наблюдениях, и у Циолковского появились последователи и единомышленники среди серьезных астрономов.

С треском разламывались на глазах людей легкие, похожие на этажерки самолетики, а Циолковский писал: «Аэроплан будет самым безопасным способом передвижения». Еще никто не слышал фамилий Громова и Чкалова, впереди все великие перелеты XX века, огромные резервы для совершенствования таит в себе бензиновый

авиационный мотор, а Циол­ковский предрекает: «За эрой аэропланов винтовых должна следовать эра аэропланов реактивных, или аэропланов стратосферы».

В работах только одного 1925 года такие непомерно далекие друг от друга откровения: сол­нечный парус для межпланетного корабля — эта серьезная инженерная проблема активно обсуждает­ся в наши дни; ядерный ракетный двигатель — он уже существует в опытных экземплярах; внеутробное развитие зародыша в искусственной среде — об этих работах итальянца Петруччи как о сенсации писали

газеты в 60-х годах.

Словно догадываясь о будущем открытии лазера, Циолковский ставил инженерную задачу сегодняш­него дня: создать космическую связь с помощью «параллельного пучка электромагнитных лучей с небольшой длиной волны, электрических или даже световых...»

Не существовало ни одной счетно-решающей машины, и газеты не писали о математизации всего народного хозяйства, да и потребности тех лет не взывали еще к спасительному могуществу число­вых абстракций, а Циолковский предсказывал: «...математика проникнет во все области знания». Сам он овладел высшей математикой самостоятельно (как, впрочем, всеми другими знаниями). По словам Константина Эдуардовича, как раз космонавтика и побудила его заняться высшей математикой.

«...Только с момента применения реактивных приборов начнется новая великая эра в астрономии— эпоха более пристального изучения неба»,— читаю у Циолковского и сопоставляю беседу с профессором Дмитрием Яковлевичем Мартыновым, директором Астрономического института имени П. К. Штерн­берга.

— Астрономия превращается в науку опытную,— говорил профессор.— Успехи космонавтики позво­ляют нам сегодня реально представить себе развитие принципиально новой отрасли науки — внеземной астрономии...

В 1958 году сотрудники Физического института Академии наук СССР им. П.Н. Лебедева «первые и мире провели опыт но исследованию инфракрасного теплового излучения Земли как планеты. Ракета подняла аппаратуру на высоту 500 километ­ров, поскольку особенности инфракрасного излуче­ния не позволяли вести широкие наблюдения не только с Земли, но даже с самолетов и аэростатов. Наиболее благоприятные условия для таких наблю­дений — на высоте 200—400 километров — это высо­ты космонавтики. Инфракрасный портрет Земли ну­жен метеорологам. Космическая ИК - аппаратура по­зволяет им изучать пространственное изображение облаков, перемещение снежного и ледовитого покро­ва. Кроме того, исследования в инфракрасном диапа­зоне позволяют обнаружить в верхней атмосфере аэрозоли, углекислый и угарный газы, метан, кисло­род и судить о степени ее загрязнения, что является еще одним вкладом космонавтики в благородное дело охраны окружающей среды. Вскоре выяснилось, что именно в инфракрасном диапазоне интенсивно «работают» ядра галактик, квазары, нестационарные галактики, квазизвездные источники — короче, объекты, к которым у астроно­мов накопилось особенно много вопросов, касающих­ся их строения, состава, механизмов энергетических превращений. В этом же диапазоне можно наблюдать скопления межзвездного газа и определять его хими­ческий состав. Космическая инфракрасная астрономия может определить микроструктуру поверхностного слоя Луны, состав облаков Венеры или внешних слоев Юпитера. Обо всем этом можно было бы отдельную книжку написать, а ведь инфракрасная астрономия вовсе не единственная область новой астрономии космической эры. Холодный бесснежный январь 1975 года, Центр управления космическими полета­ми в Крыму — там писались репортажи о полете орбитальной станции «Салют-4». Тогда на ней рабо­тали давние друзья — космонавты Алексей Алек­сандрович Губарев и Георгий Михайлович Гречко. У них был комплекс астрономических приборов под названием «Филин», что позволяло журналистам всласть наиграться различными сравнениями и ассоциациями. «Филин» разглядывал Вселенную глазами, которые видели рентгеновское излучение. Это была совершенно новаторская работа: рентге­новская астрономия переживала свое детство. В ту пору было открыто всего около 160 космических рентгеновских объектов, большинство из которые было трудно отождествить с видимыми звездами. Но именно здесь приоткрывались завесы тайн над, пожалуй, самыми удивительными феноменами природы — нейтронными звездами, звездами с радиусом до 10 километров, каждый кубический сантиметр вещества которых весит 100 миллионов тонн!

«Астрономия увлекала меня потому,— писал Циол­ковский,— что я считал и считаю до сего времени не только Землю, но отчасти и Вселенную достоя­нием человеческого потомства». Великие предвиде­ния Циолковского восхищают даже не сами по себе, а

временем своего рождения. В годы, когда Циолков­ский звал астрономов в космос, оптическая астроно­мия переживала время своего расцвета. Константин Эдуардович был современником знаменитых астро­номов: Ф. А. Бредихина, Д. Скиапарелли, С. Ньюкома, А. А. Белопольского, Э. Хаббла, В. Бааде, Ф. Цвикки и других, современником их

выдающихся достижений. Ведь насколько легче быть новатором, когда все вокруг к твоему новаторству взывает, когда в нем есть потребность. Тут же потребности не было, точнее, не столь уж остра она была,— вот что восхищает в Циолковском!

Циолковский всегда связывает будущее науки с благом человека. Гипотезы и предположения Кон­стантина Эдуардовича выстроены на прочном фунда­менте его представлений о социальной справедливо­сти. Развитие науки не мыслится им без развития общества. «Параллельно, или одновременно, будут развиваться: человек, наука и техника,— пишет он.— От того, другого и третьего преобразуется вид Земли. Начнем с технического прогресса. Прежде всего достигнут того, что сейчас производят. Увели­чат с помощью машин в сотни раз производитель­ность рабочего. Сделают труд его во всех отраслях совершенно безопасным, безвредным для здоровья, даже приятным и интересным. Сократится время поденной работы до 4 - 6 часов. Остальное отдадут свободному, необязательному труду, творчеству, науке, мечтам...»

Удивительно ли, что этот человек, который никогда не принадлежал ни к какой политической партии, делает на склоне лет свой выбор: «... Все свои труды по авиации, ракетоплаванию и межпланетным сооб­щениям передаю партии большевиков и Советской власти — подлинным руководителям прогресса чело­веческой культуры».

За обычно очень простым, кажущимся иногда даже наивным, языком Циолковского прячется мысль гигантской глубины. Этот человек оглядыва­ет мир, в котором он живет, и сразу видит истинное лицо этого мира. Он наделен способностью прони­кать в суть вещей и явлений, и, самое главное, исто­рия вопроса, предшествующие поиски не отягощают полета его мысли, он необыкновенно свободен в этом полете, свободен от чужих догм, правил и представ­лений, его гений словно парит в невесомости, так точно им описанной.

Читая Циолковского, можно находить новые и новые проявления этой свободы мышления, вновь и вновь удивляясь широте кругозора этого необыкно­венного человека. Циолковский — строитель космической дороги. И когда думаешь о его вкладе в те области знаний, которые связаны с исследова­ниями космического пространства, на смену удивле­нию приходит искреннее восхищение.

Профес­сор, доктор технических наук Феоктистов принимал непосредственное участие в разработках первых советских пилотируемых космических кораблей, был одним из тех, кто впервые в мире практикой собст­венной работы проверял труды Циолковского. В разговоре о Константине Эдуардовиче Феоктистов сказал:

— Разумеется, нельзя утверждать, что ученые и конструкторы вот сейчас претворяют в жизнь технические идеи Циолковского. Это вульгарно. Всей сложности полета в космос Циолковский предста­вить себе не мог. Но меня поражает, как мог он серьезно говорить и думать обо всем этом совершенно на «пустом месте», с поразительной точностью опре­деляя все детали...

Читая Циолковского, многократно и радостно нахо­дил подтверждение мысли Феоктистова. А когда в Калуге начали регулярно проводиться «Чтения К. Э. Циолковского», в докладах которых разбира­лись вопросы о влиянии его идей на сегодняшние проблемы космонавтики, стало очевидным, что вновь оказался прав Константин Эдуардович, когда, загля­дывая в будущее, он писал, что люди «более знающие и более сильные докончат, быть может, решение поставленных мною задач».

На первой космической пресс – конференции в московском Доме ученых на Кропоткинской, в апреле 1961 года кто-то из журналистов задал тогда вопрос Гага­рину:

— Отличались ли истинные условия вашего по­лета от тех условий, которые вы представляли себе до полета?

— В книге Циолковского очень хорошо описаны факторы космического полета,— ответил Юрий Алек­сеевич,— и те факторы, с которыми я встретился, почти не отличаются от его описания.

Так, звездной дорогой Юрия Гагарина мысленно уже прошел молодой учитель гимназии К. Э. Циол­ковский, который 12 апреля 1883 года (ровно — день в день — за 78 лет до старта Гагарина) окон­чил свой космический дневник «Свободное простран­ство». Гагарину, когда он полетел в космос, было 27 лет. Циолковский тогда был моложе — 25 лет. Раньше даже, в 20 лет, на листке с датой 8 июля 1878 года оставил он запись: «С этого времени начал составлять астрономические чертежи». Впрочем, и эту дату не

должны мы считать датой космического старта идей Циолковского. Ведь сам он пишет:

«Мысль о сообщении с мировым пространством не оставляла меня никогда».

В «Свободном пространстве» Константин Эдуар­дович уже говорит об «обитателях космоса», для которых межпланетные просторы не просто черная бездна, но новая среда, новые пространства жизни. И что самое главное — именно в этой работе Циол­ковский приходит к мысли, что только ракетный аппарат позволит эти пространства достичь. И Циол­ковский рисует принципиальную схему космического корабля.

Рисунок К.Э. Циолковского к рукописи «Свободное пространство». 1883 год.

В 1896 году он развивает эту мысль в своём первом научно-фантастическом произведении «Грезы о земле и небе и эффекты всемирного тяготения». Он углубляется в самую суть реактивного принципа движения, понимая, что только отбрасывание неко­торой массы может сообщить движение космическо­му летательному аппарату. В фантастике Циолков­ский так же безупречно точен, как и в своих техни­ческих статьях. Для него фантастика — лишь иная, более доступная для неподготовленного читателя форма пропаганды своих идей. Не уход, не отдых от истины, а лишь переодевание ее в более броскую, яркую одежду. Здесь он самостоятельно и независи­мо продолжает старую традицию, устремляя ее в будущее: фантастика Циолковского идет от «Сновиде­ний» Иоганна Кеплера к «Плутонии» Владимира Афанасьевича Обручева, к фантастике писателей- ученых Николая Николаевича Плавилыцикова и Ивана Антоновича Ефремова.

В 1961 году после возвращения из космоса Гер­мана Степановича Титова ему был задан вопрос, как он спал в космическом корабле.

— А я и не знаю,— задумчиво ответил космо­навт.— Может быть, стоя, а может, лежа. Кто знает? Ведь разницы нет — невесомость... Необходимо было проде­лать определенную и весьма непривычную умствен­ную работу, чтобы не только головой, но и сердцем понять, что вертикально стоящая кровать, абсолют­но невозможная на Земле, не будет выглядеть дико в мире, где вертикаль равна горизонтали, а пол — тот же потолок. В «Грезах...» Константин Эдуардович описывает невесомость так, будто сам он был командиром «Во­стока». И Титов, сам того не зная, повторил мне объяснения Циолковского: «Верха и низа в ракете собственно нет, потому, что нет относительной тя­жести, и оставленное без опоры тело ни к какой стенке ракеты не стремится, но субъективные ощуще­ния верха и низа все-таки остаются. Мы чувствуем верх и низ, только места их сменяются с переменой направления нашего тела в пространстве. В сторо­не, где наша голова, мы видим верх, а где ноги — низ».

Помните телерепортажи из космоса? Космонавты показывали нам, как «плавают» перед телекамерой ручки, блокноты, маленькая куколка, которую дочка Андрияна Николаева попросила свозить на орбиту. Это не кинотрюк, это реальная передача о реальном полете, и Циолковский не мог видеть ее, когда он писал: «Все не прикрепленные к ракете предметы сошли со своих мест и висят в воздухе, ни к чему не прикасаясь, а если они и касаются, то не произво­дят давления друг на друга или на опору. Сами мы также не касаемся пола и принимаем любое положе­ние и направление: стоим и на полу, и на потолке, и на стене; стоим перпендикулярно и наклонно, пла­ваем в середине ракеты как рыбы, но без усилий». И еще: «Выпущенный осторожно из рук предмет не падает, а толкнутый двигается прямолинейно и рав­номерно, пока не ударится о стенку или не наткнется на какую-нибудь вещь, чтобы снова прийти в движе­ние, хотя с меньшей скоростью. Вообще он в то же время вращается, как детский волчок. Даже трудно толкнуть тело, не сообщив ему вращения». Вообра­жением невероятной силы обладал этот человек! Один из пионеров космической биологии и меди­цины академик Василий Васильевич Ларин говорил, что Циолковский не только рассказал нам о неве­сомости, но предупредил, что человеческий организм не останется к ней равнодушным. Константин Эдуар­дович понимал, что за свободное плавание в космо­се, возможно, потребуется дорого платить, что дли­тельная невесомость способна вызвать вредные для космонавта реакции. Он ставит вопрос об изучении невесомости на Земле, об имитации этого явления в специальных падающих кабинах и в специальном устройстве. В «Грезах...» он рассказывает об этом тренажере: «...рельсы, имеющие вид поставленного кверху ножками магнита, или подковы: тележка охватывает рельсы с двух сторон и не может с них соскочить. Падая с одной ножки, она внизу делает полукруг и подымается на другую, где автоматически задерживается, когда теряет свою скорость.

При движении до полукруга относительная тя­жесть пропадет: на кривой она снова возникает в большей или меньшей степени, в зависимости от ра­диуса полукруга, но приблизительно постоянна. При подъеме на прямом и отвесном рельсе она опять ис­чезает; исчезает и при обратном падении, если не задержать тележку на высоте. Таким образом, время наблюдения кажущегося отсутствия тяжести удваи­вается». Через шестьдесят лет американец Уолтон, заме­нив в описании Циолковского рельсы на трубу высо­той 240 метров, построил установку, которую он на­звал «гравитрон». Работа этого тренажера полно­стью подтвердила все предсказания Константина Эдуардовича. И второй имитатор невесомости — бассейн с водой — также предложен Циолковским. Заменив воду в бассейне жидкостью чуть большего удельного веса, можно добиться того, что космонавт-аквалан­гист будет находиться в бассейне в состоянии так называемого безразличного равновесия: не всплы­вать и не тонуть. В подобных бассейнах тренирова­лись и советские космонавты, и американские астро­навты.

Наверное, вы видели кинокадры о подготовке к групповому полету Андрияна Григорьевича Нико­лаева и Павла Романовича Поповича. Помните бешеную карусель центрифуги? Во время этих тренировок космонавты испытывали 10-кратную пере­грузку — в этот момент человек весит около 800 ки­лограммов. За 83 года до этого Циолковский записал: «Я еще давно делал опыты с разными животными, подвергая их действию усиленной тяжести на особых центробежных машинах. Ни одно живое су­щество мне убить не удалось, да я и не имел этой цели, но только думал, что это могло случиться. Пом­нится, вес рыжего таракана, извлеченного из кухни, я увеличивал в 300 раз, а вес цыпленка — раз в 10; я не заметил тогда, чтобы опыт принес им какой-ни­будь вред».

Циолковский дает потомкам практическую реко­мендацию: «Каждый опыт над увеличением тяжести достаточно проводить от 2 до 10 минут, т. е. столько времени, сколько продолжается взрывание в ракете». Сейчас между моментом старта и выходом на косми­ческую орбиту, где перегрузки сменяются невесомо­стью, проходит около 9 минут. Новый пример гени­ального предвидения! Лишь в 1918 году, окончив долгие скитания по редакциям, увидела свет фантастическая повесть Циолковского «Вне Земли».

Жизнь в космическом корабле в представлении К.Э.Циолковского.

В ней несколько абзацев посвящено борьбе с перегрузками при разгоне кос­мического корабля и впервые выдвигается новая идея: погружать космонавтов в жидкость во время действия перегрузок. «Наши друзья останутся целы и невредимы, потому что помещены в лежачем поло­жении в жидкость такой же плотности, как средняя плотность их тел». В 1958 году в США был построен гидрокомбинезон (именно построен, а не сшит, пото­му что это довольно сложная штука весом в 326 ки­лограммов), который заполнялся водой и устанавли­вался на центрифуге. Испытатель-биофизик Грей переносил 30-кратную перегрузку в течение 30 се­кунд. Теоретики предсказывают, что предложение Циолковского в случае его реализации с учетом всех сегодняшних достижений космической медици­ны позволит увеличить переносимые перегрузки до 400 единиц, а при действии их в течение долей секун­ды — до 1000 единиц! Снова вернёмся к старому при­меру: сколько людей смотрели на падающие яблоки, и только один открыл закон всемирного тяготения. Сколько людей кололи в сковородку яйца, но толь­ко Циолковский подметил: «Природа давно пользу­ется этим приемом, погружая зародыши животных...

в жидкость. Так она предохраняет их от всяких повреждений. Человек же пока мало использовал эту мысль».

Одной из труднейших проблем сегодняшней кос­мической техники является проблема создания на­дежных систем, способных обеспечить жизнь и рабо­ту космонавта во время космического полета. И об этом думал Константин Эдуардович. Для непродол­жительных полетов он предлагал брать с собой запасы кислорода, а выдыхаемую углекислоту погло­щать в химических регенераторах, пропуская воздух через щелочь. «Влажность регулируется холодиль­ником,— читаю у Циолковского.— Он же собирает всю излишнюю воду, испаряемую людьми». Так ведь это же принцип холодильно-сушильных агрега­тов, которые работают на космических станциях «Салют»!

В дальнейшем Циолковский подошел к мысли о создании на борту космического корабля того бесконечного круговорота веществ, который сегодня ученые называют замкнутым экологическим циклом. «Как на земной поверхности совершается нескончае­мый механический и химический круговорот веществ, так и в нашем маленьком мирке он может совер­шаться»,— писал он. Над созданием подобных сис­тем работают сегодня специалисты многих стран. Словно предупреждая американцев о возможно­сти катастрофы, Константин Эдуардович замечает: «...чистый кислород едва ли годен для человека даже в разреженном, против обыкновенного, состоянии». К этим словам не прислушались, и вот крохотная искра на электрических контактах привела к мгно­венному пожару, яростное пламя в несколько секунд погубило первый экипаж «Аполлона» во время на­земной тренировки в январе 1967 года.

Мысль Циолковского тяготится замкнутым объ­емом космического жилища. Ведь главное — освое­ние пространства. Но чтобы освоить его, надо научить­ся в нем существовать, жить, передвигаться. Это трудно, и Циолковский знает, что это трудно. «В этом случае, -пишет он,— одушевленный предмет при­равнивается по своей беспомощности к неодушевлен­ному. Никакие страстные желания, никакие дерга­ния рук и ног, дрыгания, производимые, нужно ска­зать, крайне легко, ничто такое не в состоянии сдвинуть центр тяжести человеческого тела». Алексей Леонов, первый землянин, познавший открытый космос.

Так представлял себе К.Э.Циолковский движение человека в мире невесомости и предложил свою схему выхода в открытый космос.

Как странны его движения, осторожные и беспомощные, нарушавшие все земные привычки, словно приснившиеся в фантастическом сне. Белые одежды его и черный фильтр гермошлема то ярко высвечивались солнцем, то прятались в тень косми­ческого корабля. Чудесная одежда берегла космонав­та и от жара солнца, и от холода пустоты, и от излучений космоса. «Она облегает все тело с голо­вой, непроницаема для газов и паров, гибка, не мас­сивна, не затрудняет движений тела; она крепка настолько, чтобы выдержать внутреннее давление газов, окружающих тело,— и снабжена в головной части особыми плоскими, отчасти прозрачными для света, пластинками, чтобы видеть... Она соединяется с особой коробкой, которая выделяет под одежду непрерывно кислород в достаточном количестве. Уг­лекислый газ, пары воды и другие продукты выделе­ния тела поглощаются в других коробках». Это опять Циолковский. Все обдумал, все прикинул и обосно­вал. В чем разница с реалиями 1965 года? Ужели только в том, что ранец системы жизнеобеспечения называет он коробками, фал — цепочкой, а выпуклый светофильтр гермошлема — плоской пластиной? Конечно, Феоктистов прав: бездна труда разделяет рукопись Циолковского и скафандр Леонова. Разде­ляет? Нет, соединяет! Циолковский советовал: «...следует употребить как регулятор горизонтальности маленький, быстро вращающийся диск, укрепленный на осях таким образом, чтобы его плоскость могла всегда сохра­нять одно положение, несмотря на вращение и на­клонение снаряда. При быстром, непрерывно поддер­живаемом вращении диска (гироскоп) его плос­кость будет неподвижна относительно снаряда». Это же тот самый гироскоп, без которого немыслимы сегодня полеты самолетов и ракет,— сердце прибор­ных отсеков! «...Маленькое и яркое изображение солнца меняет свое относительное положение в снаряде, что может возбуждать расширение газа, давление, электрический ток и движение массы, восстановляющей определенное направление»,—иными словами, Циолковский предлагает ориентировать корабль в пространстве по солнцу, то есть так же, как был ориентирован, например, гагаринский «Восток». Циолковский предлагает установить в горячем потоке газов специальные графитовые рули: графит способен выдержать их высокую температуру. Много лет спустя Вернер фон Браун делает такие рули на своей ракете Фау-2.

Циолковский предполагает, что, кроме космиче­ских скафандров, «заключающих аппараты для ды­хания», возникнет необходимость в космических «жилищах, оторванных от общей их массы» — читай: в ракетных капсулах. Перед вами лунный модуль американского корабля «Аполлон».

Циолковский охлаждал взрывную трубу своего космического корабля компонентами топлива, защищал ее тугоплавкими и жаропрочными вещества­ми,— и это взято на вооружение и широко приме­няется в современном ракетном двигателестроении. Он же предложил использовать в качестве окислите­ля жидкий

кислород. Это было сделано в самом начале XX века. Чтобы вы поняли революционность и смелость этой мысли, нужно процитировать специальную книжку по ракетной технике, изданную в год смерти Константина Эдуардовича: «Если учесть еще то, что кислород является сжиженным газом с весьма низкой температурой кипения, с чем связаны боль­шие неудобства при его использовании, а также и то, что при горении в чистом кислороде развиваются весьма большие температуры, действующие разру­шительно на материальную часть двигателя, то ста­нет ясным, что жидкому кислороду как окислите­лю для ракетных двигателей уделяли до сих пор больше внимания, чем он того заслуживает».

Уже летали реальные ракеты, а конструкторы не видели того, что увидел Циолковский, когда кон­структоров этих еще на свете не было. И ведь опять он оказался прав — самыми замечательными кос­мическими победами обязаны мы жидкому кисло­роду. И, может быть, самое главное; Циолковский ясно показал в своих расчетах, что летать в космос надо на многоступенчатой ракете, и предложил про­екты «космических ракетных поездов», которые Сер­гей Павлович Королев назвал «замечательными и грандиозными» проектами.

Француз Дамблан сумел получить в 1936 году патент на «реактивные снаряды, заряд топлива в которых распределен на нескольких ступенях сгора­ния, состыкованных по оси ракеты», в то время, как книжка Циолковского «Космические ракетные поезда» была издана за семь лет до этого.

Мы с вами рассматривали грандиозную панораму космонавтики, нарисованную Циолковским с рассто­яния чересчур близкого, интересовались деталями, разглядывали отдельные мазки. Но ведь это действи­тельно панорама, это стройная теория космического полета, подкрепленная математическими доказатель­ствами. Подведя своеобразный итог работам предше­ствующего двадцатилетия, Константин Эдуардович публикует в 1903 году самую главную работу своей жизни: «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Один из пионеров советской космонавтики, Герой Социалистического Труда, про­фессор Михаил Клавдиевич Тихонравов так сказал об этой книге: «Труд Циолковского можно назвать почти всеобъемлющим. В нем для полетов в косми­ческом пространстве была предложена ракета на жидком топливе, причем указана возможность ис­пользования электрореактивных двигателей, впервые изложены основы динамики полета ракетных аппа­ратов, рассмотрены медико-биологические проблемы продолжительных межпланетных полетов, указана необходимость создания искусственных спутников Земли и затем орбитальных станций, отмечено науч­ное и народнохозяйственное значение космических аппаратов и, наконец, рассмотрено социальное зна­чение всего комплекса космической деятельности человека. Такого труда ни до, ни после Циолковско­го не появлялось».

Как же так случилось, что глухой с детства чело­век, по существу, самоучка, книжник, в светелке маленького деревянного домика, вдали от универси­тетов и институтов, скромнейший школьный учитель, вдруг преподал человечеству такой урок фантастиче­ского научного предвидения? Необыкновенное уважение к своему труду, созна­ние нужности, важности и значимости своей работы. Отказов и хулительных отзывов, которые Циолков­ский получал на свои статьи, хватило бы и на деся­терых. И эти десятеро забросили бы свои проекты.

Схемы пилотируемых космических кораблей К.Э.Циолковского.

Циолковский не забросил. «Мы, наученные историей, должны быть мужественней и не прекращать своей деятельности от неудач,— писал он.— Надо искать причины и

устранять их». Это не декларация — так он жил. При внешней медлительности, почти болезнен­ной застенчивости он был стоек и необыкновенно му­жествен. У обелиска покорителям космоса в Москве сидит решительный, устремленный вперед каменный Циолковский. Он не был внешне таким. Таким был его дух. Юношей, раскритиковав всеми признанный «вечный двигатель», он вступил на тропу войны с лжеавторитетами. В своей убежденности он не боял­ся выглядеть смешным — достоинство среди людей редчайшее. Обыватели «рвали животы», глядя на учителя, который в ветреную погоду залезал на кры­шу с какими-то картонными моделями или рассмат­ривал звезды в подзорную трубу. Он сносил все эти насмешки, липкая молва узколобых не могла загряз­нить, замутить его убежденности.

Он не боялся мечтать — это тоже черта гения. Масштабы его умственных построений не страшили его. Окружающая его действительность не могла пригнуть, принизить его мечты. Он не опасался, что они ударятся о низкий потолок его калужского домика. «Человек во что бы то ни стало дол­жен одолеть земную тяжесть и иметь в запасе пространство хотя бы Солнечной системы». Я под­черкнул слова, из которых ясно — на меньшее он не согласен. Вот, наверное, все это и есть гений. Таким он и был.

А еще был человек, не гранитный, не бронзовый, не выбитый на медалях. Внук Циолковского, храни­тель ею музея в Калуге А. В. Костин однажды хо­рошо сказал о своем деде: «Может быть, сейчас нам хотелось бы видеть Циолковского-ученого, Ци­олковского-гения идеальным со всех сторон. Этаким суперчеловеком. Но из уважения к нему этого делать не надо. Он был тем, кем он был... Великим ученым и немножко чеховским героем...»

И верно ведь, Циолковский и сам говорил: «Я хо­тел бы быть Чеховым в науке». Мне кажется, с об­разом Чехова олицетворял он доброту, терпимость и боль за все ошибки рода человеческого... Да, был человек, не гранитный, не бронзовый. Просто человек, который на крыльце стриг машинкой ребятишек со всей улицы, любил ездить в бор на велосипеде забытой ныне фирмы «Дукс» и бегать на коньках забытой системы «Нурмис». Любил лет­ними вечерами пить чай в садике, много лет носил крылатку с пряжками в виде львиных голов и не признавал письменных приборов, предпочитая им чернильные пузырьки. У него была большая семья - семь человек детей — и маленькое жалованье (за все свои труды до Великого Октября, за 60 лет дерз­кой своей жизни, получил он 470 рублей от импера­торской Академии наук). Профессор А. А. Космо­демьянский писал, что условия творчества Константина Эдуардовича были ужасными даже для царской России». Да, это так. Жизнь его была трудной, иногда попросту голодной, и немало было в ней горя и слез — лишь две дочери пережили отца,— ни одной горькой чашей испытаний не обнесла его судьба. Впрочем, счастливые гении редки. И все-таки он был счастлив! Он был очень счастлив! Ведь это о нем, о Циолковском, не зная его, писал знаменитый русский критик Дмитрий Писарев: «Он счастлив, несмотря на лишения и не­приятности, несмотря на насмешки неверующих и на трудности борьбы с укоренившимися понятиями. Он счастлив, потому что величайшее счастье, доступ­ное человеку, состоит в том, чтобы влюбиться в та­кую идею, которой можно посвятить безраздельно все свои силы и всю свою жизнь..."

В день 100-летия К. Э. Циолковского академик С. П. Королев сказал с трибуны Колонного зала Дома Союзов:

- Сегодня мы можем сказать, что научное насле­дие Циолковского, переданное большевистской пар­тии и Советской власти, не пылится в архиве и не воспринимается догматически, а принято нами на вооружение, творчески развивается советскими уче­ными...

Государственный музей истории космонавтики

имени К.Э.Циолковского в Калуге.

Время иногда неумолимо стирает облики прошло­го, но идеи и труды Константина Эдуардовича будут все больше и больше привлекать к себе внимание по мере дальнейшего развития ракетной техники.

Константин Эдуардович Циолковский был чело­веком, жившим намного впереди своего века... Это говорил Королев. Вскоре после торжественно­го заседания он улетел на космодром. Через 17 дней стартовал первый в истории человечества искусствен­ный спутник Земли. Так скрип пера в калужской светелке отозвался великими громами Байконура.

Памятник К.Э.Циолковскому в Калуге.

Руководители проекта: Ульянова Л.И., Панкратова И.Н.