Детство Марины Цветаевой

Детство Марины Цветаевой

А рассказывать я вам буду о талантливой девочке, которая стала выдающимся человеком, великой поэтессой, – Марине Цветаевой.

8 октября 1892 года, с субботы на воскресенье, в полночь на Иоанна Богослова, в Москве, родилась Марина Цветаева. Позднее в одном из своих сборников стихов она написала:

Красною кистью

Рябина зажглась.

Падали листья.

Я родилась.

Спорили сотни

Колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

Рябина стала символом её судьбы. Через всю жизнь поэтесса пронесла свою любовь к родине, к Москве, к отчему дому.

Марина Цветаева была дочерью Ивана Владимировича Цветаева от второго брака с Марией Александровной Мейн.

Отец Марины Цветаевой, Иван Цветаев, родившийся в 1846 году, был сыном сельского священника из Владимирской губернии. Его семья была так бедна, что Иван и его братья обычно бегали босиком, приберегая ботинки для поездок в город и на праздники. Мальчики учились много работать и жить согласно строгим моральным правилам.

Следуя по стопам отца, Иван почти стал священником. Однако во время учебы в семинарии он заинтересовался филологией и историей искусства. Ему была выделена стипендия на поездку за границу. Благодаря этому он смог совершить путешествие в Италию и Грецию. Поездка так вдохновила юношу, что его мечтой сделалось строительство в России музея скульптуры. Преподаватели восхищались его талантом и преданностью делу, и в 1888 году он был назначен профессором истории искусства Московского университета.

Мать Марины Цветаевой — Мария Александровна Мейн была младше своего мужа на 21 год и происходила из богатой семьи, давшей ей прекрасное образование. Мария Мейн обладала большими художественными способностями, прежде всего музыкальными. Она была блестящей пианисткой, и учителя убеждали ее выступать на большой сцене. Однако ее отец - добрый, но консервативный человек – не хотел видеть дочь выступающей для широкой публики, и Мария, подчиняясь приказу отца, пожертвовала карьерой. Выйдя замуж, она начала изучать искусство и, увлекшись мечтой мужа по созданию музея, со временем стала его другом и помощницей.

Через два года после рождения Марины, Муси, как её называли все домашние, на свет появилась ее сестра Анастасия, которую обычно называли Ася. Потом Марина узнала и уже никогда не забывала, что они обе были разочарованием для матери, которая ждала сыновей и уже выбрала для них имена: Александр для Марины и Кирилл - для Анастасии. Дети росли в двух домах: в московском доме и в доме рядом с Тарусой, который семья снимала на лето. Семья Цветаевых имела прислугу, кухарок, садовников, нянь, гувернанток. Но несмотря на то что деньги в семье всегда были в достатке, материальное было неглавным. Из воспоминаний Анастасии Ивановны Цветаевой, сестры поэтессы:

«…Были копилки. (Зачем? Кто их выдумал?) Глиняные: когда они будут полны, их разобьют и деньги из них высыплются. Копейки, две, три, пятачки, много темных, некоторые чуть золотистые по краям, сбоку. Иногда вдруг одна золотая — это «новая». Нельзя оторвать глаз! И спускаешь ее осторожно, прощаешься, в длинную узкую дырку. Гувернантка говорила: «Копи, а накопишь, купишь себе куколку!» Что мы куколок ни за что не купим, про то знали мы (что понимает гувернантка! Она все детство, наверное, проиграла в куклы!). Нет, мы купим — альбомы, перочинные ножи, ту шкатулку в окне, книги… Монетки, которые давали нам старшие, падали с глухим звоном внутрь. Там уж, наверное, много их, целое монетное царство, гора! Как в подземелье у Гауфа. У Муси копилка была собака, коричневая с черным. Дырка была у нее между ушей. У меня кошка, серая, с голубым бантом — он уже совсем темный. У Андрюши — конская голова, она тяжелее наших.

И вот наставал день — монетка не лезет. Копилка — полна! Как билось сердце: для того чтобы увидеть деньги, надо разбить копилку! Ни Муся, ни я — не могли. Разбивал, зажмурясь, Андрюша или гувернантка. Ни Лёры, ни мамы почему-то не помню при этом. Стук, паденье, треск — и какое отчаянье! Мокрые от слез руки пытались узнать в кучке глиняных обломков — погибших кота, пса… Ноги убегали под рев наш от места погибели. Я не помню ни счета монет, ни — покупок. Это, может быть, было всего — раз? Разве можно было опять — ради денег — разбить насмерть собаку или кошку? Своей волей их уничтожить? Чудовищность такого конца повторенью не подлежала.

Не в тот ли день детского горя родилось Маринино и мое отвращенье к богатству, подозренье, что оно, как те монеты, купалось в слезах…»

Начальное образование Марина получила в Москве, в частной женской гимназии М. Т. Брюхоненко.

Профессор Цветаев был центром семьи, но центр его собственного мира лежал вне семьи. Увлеченный только своими профессиональными достижениями, он не уделял внимания не только жене, но и подрастающим дочерям. Все его мысли занимало строительство музея. Хотя невнимательность к жене объяснялась другой причиной - памятью о первой жене. Несмотря на невнимательность, дети любили своего отца.

Но какими бы ни были их чувства к нему, центром всего для девочек оставалась мама. Мама, чьи карие глаза сияли умом. Мама, читавшая девочкам сказки и мифы. Мама, которая учила детей идеализму, столь дорогому ей, внушая им презрение к материальным ценностям и общественным условностям. Марина посвятила огромное количество стихов своей матери. С ранних лет Марина почувствовала подавленный тоской гнев матери. Мать увлекалась романтической музыкой, поэзией, искусством. Одним из ранних стихотворений Марины было «Скучные игры»:

Глупую куклу со стула

Я подняла и одела.

Куклу я на пол швырнула:

В маму играть - надоело!

Не поднимаясь со стула,

Долго я в книгу глядела.

Книгу я на пол швырнула:

В папу играть - надоело!

В этом стихотворении Цветаева передает свое восприятие отношений между родителями. Показывает отдельный мир отца и матери. Их отчужденность друг от друга и от семьи. Таковы они: маме интересны романтические грезы, папа прячется за своими книгами. Скука, которую видит Марина в жизни родителей, страшит ее больше всего. Мария Александровна ждала, что Марина превзойдет обычные способности и достигнет высот, к которым стремилась она сама. Позже Марина писала о матери: «Весь дух воспитания — германский. Упоение музыкой, громадный талант (такой игры на рояле и на гитаре я уже не услышу!), способность к языкам, блестящая память, великолепный слог, стихи на русском и немецком языках, занятия живописью. Детство наше полно музыкой. У себя на антресолях мы засыпали под мамину игру, доносившуюся снизу, из залы, игру блестящую и полную музыкальной страсти. Всю классику мы, выросши, узнавали как «мамино» — «это мама играла…». Бетховен, Моцарт, Гайдн, Шуман, Шопен, Григ… Под их звуки мы уходили в сон».

Марине не исполнилось и пяти лет, когда началось ее суровое обучение музыке. Из воспоминаний Марины Цветаевой: «Когда же моим первым, явно-бессмысленным и вполне отчетливым догодовалым словом оказалась «гамма», мать только подтвердила: «Я так и знала», — и тут же принялась учить меня музыке, без конца напевая мне эту самую гамму: «До, Муся, до, а это — ре, до — ре…»

Слуху моему мать радовалась и невольно за него хвалила, тут же, после каждого сорвавшегося «молодец!», холодно прибавляла: «Впрочем, ты ни при чем. Слух — от Бога». Так это у меня навсегда и осталось, что я — ни при чем, что слух — от Бога. Это меня охранило и от самомнения, и от само-сомнения, со всякого, в искусстве, самолюбия, — раз слух от Бога. «Твое — только старание, потому что каждый Божий дар можно загубить», — говорила мать поверх моей четырехлетней головы, явно не понимающей и уже из-за этого запоминающей так, что потом уже ничем не выбьешь. И если я этого своего слуха не загубила, не только сама не загубила, но и жизни не дала загубить и забить (а как старалась!), я этим опять-таки обязана матери».

Ее заставляли играть на рояле по четыре часа в день - два утром и два вечером. Марина росла среди музыки и книг. С 4-х лет началось тайное чтение – вопреки строгому запрету матери – рано! Любимыми стали немецкие сказки, Наполеон, Бетховен. В 6 лет заведена первая самодельная тетрадка, где писались стихи, и откуда начался дневник. Ей было не до музыки. Она играла со словами, до нот ей не было никого дела. Мать, зная об увлечении дочери, запрещала ей брать бумагу и карандаш.

«Все моё детство, все дошкольные годы, вся жизнь до семилетнего возраста, все младенчество – было одним большим криком о листке белой бумаги. Подавленным криком». ( Из воспоминаний М. Цветаевой)

Но не только в бумаге было отказано. Дом Цветаевых был полон запретов.

«Мать никогда ничего не запрещала словами; глазами – все». Марина защищалась от презрения матери тем, что не допускала её в свой собственный мир, мир своей поэтической свободы и власти.

Мария Александровна жила в своём мире, где царила обида на детей и, порой, даже не желание их видеть. Стихотворение «Мама за книгой» ясно показывает, как Марина воспринимала поглощенность матери этим миром.

Мама за книгой.

Сдавленный шепот… Сверканье кинжала…

«Мама, построй мне из кубиков домик!»

Мама взволнованно к сердцу прижала

Маленький томик.

…Гневом глаза загорелись у графа:

«Здесь я, княгиня, по благости рока!»

- «Мама, а в море не тонет жирафа?»

Мама душою – далёко!

- «Мама, смотри: паутинка в котлете!»

В голосе детском упрек и угроза.

Мама очнулась от вымыслов: дети –

Горькая проза.

Маленькая Марина, как и ее мать, в детстве была одинока. Со своей сестрой она не общалась. Ася была объектом ее дикой и безграничной ревности к матери. Марина чувствовала свою ненужность в доме. Горечь отвергнутой любви к матери и ревность к Асе остались в ней на протяжении всей жизни.

«Я у своей матери старшая дочь, но любимая не я. Мною она гордится - вторую любит». (Из воспоминаний М. Цветаевой).

Осенью 1902 года детство Марины Цветаевой внезапно кончилось. Она узнала, что у мамы чахотка, и она умрет. Мать, однако, разубедила детей, сказав им, что ей надо уехать в Италию к морю лечиться. Марине тогда было десять, Асе восемь. Они поехали с ней. Вся семья Цветаевых провела следующие четыре года в Италии. После вернулись в Москву, а летом поехали отдыхать в Ялту. Этим летом мать умирала. И в эти дни она хотела, чтобы с ней была только Ася. С каждым днем Марии Александровне становилось все труднее дышать. Чахотка убивала ее. 4 июля 1906 года она позвала дочерей.

«Мамин взгляд встретил нас у самой двери. Она сказала: «Подойдите…». Мы подошли. Сначала Асе, потом мне мама положила руку на голову. Папа стоял в ногах кровати, плакал навзрыд. Обернувшись к нему, мама попыталась его успокоить. «Живите по правде, дети!– сказала она. - По правде живите…».

(Из воспоминаний М. Цветаевой).

Посвятив себя семье, Мария Александровна стремилась передать детям все, что почитала сама: поэзию, музыку, презрение к физической боли. «После такой матери мне осталось только одно: стать поэтом», - написала Марина Цветаева в автобиографическом очерке «Мать и музыка» в 1934 году. Благодарным воспоминаниям о родителях были посвящены и другие очерки Марины Цветаевой: «Сказка матери» в 1934 году и «Отец и его музей» в 1933 году. Но, несмотря на духовно близкие отношения с матерью, юная Марина Цветаева ощущала себя в родительском доме одиноко и отчужденно. Она намеренно закрывала свой внутренний мир и от сестры Аси, и от сводных брата и сестры – Андрея и Валерии. Даже с Марией Александровной у нее не было полного взаимопонимания. Марина жила в мире прочитанных книг, возвышенных романтических образов. 

Счастливая пора ее детства, связанная с рождественскими елками, рассказами матери, волшебством книжных открытий и человеческих встреч, проходившая в уютном старом доме в Трехпрудном переулке у Патриарших прудов, закончилась.

После смерти матери Марина тут же забросила занятия музыкой и начала серьезно писать стихи. В этот период она стала ближе к Асе. Она читала ей свои стихи, и они вместе читали их вслух. Ей посвящено множество стихов, выражающих их общее настроения и переживания. Они вместе ходили в кино, Ася приглашала в гости школьных подруг, и Марина развлекала компанию. Отец, как всегда, оставался недосягаемым. Все юношеские проблемы Марина таила в себе. Ей не с кем было разделить свои подростковые проблемы и переживания. Она проводила часы и дни в своей комнате: читала, писала и мечтала...

Но это уже совсем другая история…